Рассказ

	“Главное мента не встретить…” - подумал я и перешел улицу. Была осень, уже местами выпал снег. Руки сотнями игл щипал ветер. На мне было зеленое и старое, протертое пальто, сшитое из кусков грубой шерсти, найденной в обоссаном шкафу. Почему шкаф обоссаный? Потому что моя мать имела двух собак, неприученных к туалету, и они имели привычку, забегая в открытую дверь, тут же изгаживать все, что попадалось им на пути.
	Последние свои деньги, заработанные бесконечной ходьбой по городу в роли курьера, я потратил вчера. Это значило только то, что придётся снова заниматься мелким воровством. Не то, что бы это было необходимо; и совсем не то, что бы это приносило мне удовольствие. Просто так получилось, что я умел воровать. Это были единственные три вещи, которые я умел делать – спать, читать и выносить товары с прилавка. Трудно не красть, если уже выспался и закончил книгу.
	Я всегда любил бродить по городу. Во время таких пеших бесмыссленных походов по асфальтовым кишках бетонного монстра, я напивался в усмерть и впадал в странный ступор, граничащий с одержимостью шамана во время его наигранной ритаульной смерти. Я тоже почти умирал: каждый раз в конце прогулки, ближе к вечеру, меня вырубало из реальности. Сначала размытые дома в моем поле зрения погружались в темноту, потом утрачивалось и всякое понимание окружающего мира. Оставался только внутренний голос, ведущий меня полушепотом за собой сквозь тьму города. Случалось, что я просыпался в подъездах, в подвалах или на крышах домов. Иногда одежда была порвана, иногда я был весь вымазан в крови (чужой ли?), один раз я очнулся на рельсах от грохота приближающегося поезда. Встал отряхнулся, в голове только промелькнуло: “А ведь мог бы и не проснуться” и пошел дальше.
	“Главное мента не встретить…” - подумал я и свернул в магазин. Схема была проста: нужно было расстегнуть молнию на рюкзаке так, чтобы образовался карман за спиной. В этот карман летели одна или две банки пива. Затем уходишь из магазина в ближайшую подворотню, по возможности не привлекая внимания. Знали ли продавцы, что я ворую? Тогда казалось, что нет. Сейчас понимаю, что знали. Наверное просто не хотели связываться с полусумасшедшим из-за такой мелочи. Это развязывало руки.
	Так я ходил по всему городу, забредая то в один магазин, то в другой. Напиваясь сначала в одной подворотне, потом в следующей. Этот образ жизни затягивает. “Главное – никогда не работай”, говорил я себе, “Делай, что хочешь. Главное – никогда не работай”.
	Я был на грани психологического срыва, настолько интенсивной была тревога. Оставалось только заглушать её сомнабулическим шествием – я шел из прошлого в темноту. Понятно, что бездны созданы для глубоких. Это старая истина. Но разве есть бездна в исступленном и пьяном созерцании города? Я проваливался в себя. Проваливаться в себя – значит барахтаться на плоскости.
	“Главное мента не встретить…” - подумал я, выходя из двери магазина. В рюкзаке лежали две банки. Мимо прополз, высекая проводами искры, трамвай. Если бы я шел в прошлое, то наверное стоило бы сесть в него. Давно меня не покидала странная мысль: почему никогда я не встречал людей столь же оборванных и оторванных как я? Дело было не в невнимательности – пока трезвый, я замечаю любую мелочь и специально отыскиваю противоречия и раны на карте мира. Дело было не в моей уникальности, ведь таких как я в этом городе были тысячи. Наверное, моя отрешенность достигла в тот момент такого предела, что я выпал из любого существующего в природе консонанса – я был не созвучен, как отверженным, так и устроивщимся.
	Сквозь холодную улицу я пошел вслед за трамваем. Зимой они двигаются медленее чем, летом. Глаза высматривали арку в домовых стенах. Я был выброшен из жизни, это значит, что мне светило непохороненное солнце. Наверное поэтому я ни разу во время этих прогулок не встретил ни одного знакомого. Странно, что каждый день изучая пешком город, я так ничего в нем и не запомнил. Ни названий улиц, ни номера домов. Город оставался для меня тайной, хотя и был топологически прост, как квадрат, начерченный по линейке. Мистицизм бетона заключается в том, что он однородный, серый, твёрдый. В памяти у меня появлялись поля и луга, увиденные в детстве, полные разными травами. Растущие из единого истока, такие они разные по своему содержанию, высоте и цвету. И чем больше я вспоминал, тем усерднее смотрел на дома, пытаясь найти вход во двор. Когда строится город, засыпают землю песком – мертвым веществом – приводят к однообразию осколки памяти. И на мертвой земле, среди бетона, память обретает единство, становится неподвижной. Разнообразие жизни достигается засчет внутренних форм переживания, все происходит внутри домов, внутри черепной коробки. Песок может жить только в форме стекла, которое хоть и также мертво, но полно отражений. Бетон оживает только тогда, когда вмещает в себя отражения.
	Я зашел во двор и открыл непослушными пальцами банку. Я замерз и был голоден. Мне нравилось думать, что наподобие сюрреалиста, впавшего в безумие из-за самоограничений, я так же практикую этот богемный вид аскезы. Дьявол научил человека пустыне, чтобы тот забыл об аде. В моем случае все было гораздо обыденнее и попросту вульгарно. Не смог взять себя в руки из-за старых травм, маюсь ерундой. Читаю в заплеванной коммуналке Лотреамона, вместо того, чтобы заниматься делом. Все это сейчас для меня ясно. Но тогда казалось, что я, идущий к смерти, прикасаюсь руками к неизведанному, мну его как глину. Леплю себя из мертвого. Умирая, воскрещаюсь. Прохожу стадию нигредо на пути прекрасного, нового и мрачного. Взрослеть – это терять наивное ощущение красоты мира. Видеть противоречия – значить созерцать и строить пустые замки.
	Во дворе было теплее чем на проспекте, пальцы начали оттаивать. Пью быстро, осатанело, задыхаясь. Стены немного расплылись, в мозгу загорались искры дурманных мыслей. Я забубнел про себя, заикаясь. В ту пору мне нравилось думать о Боге. Внезапно я стал очень религиозным и молился даже во сне. Было приятно знать, что есть невидимая связь вещи с вещью. Связь всего со всем. В моем скукоженном сознании, понимающем только противоречия, это связь выражалась предельными значениями – светом и тьмой. Связь вещей легче видеть в темноте, ведь она делает невидимыми вещи. Вещи легче видеть на свету, ведь они отбрасывают тени.
	Просыпаясь утром с похмелья при ярком солнце с болью в голове, так отчетливо видишь все, что тебя окружает. Грязные обои, сломанную кровать, немытый пол. Вещи, такие яркие и отчетливые в осенних холодных лучах, что невольно понимаешь – они связаны чем-то большим, чем просто разруха и грязь. В темноте, забывшись, не видишь ничего. Хватаешься судорожным взором за уходящие воспоминания, обрывки мыслей, голосов, бликов света на стеклах. И, когда уже забывшись совсем, засыпая на земле, у тебя остается только само ощущение бывшего – того, что случилось. Это та же связь, только темная, неподсвеченная. Не пыль, падающая на пол в луче солнца, но сам созерцание её падения.
	Я допиваю первую банку, в горле першит. Закуриваю. Уже прошел бубнеж, мысли концентрируются, становятся невыразимыми. В уме ошметки: “души из рая назад возвращались в тела”, “если метрическую систему перевести в года”, “осенний день сменяла тьма”. Цепляешься за них, выстраиваешь замок, омываемый ворованным бухлом. “Я что-то вроде того безумного баварского царя, только мой замок разрушен еще на этапе задумки.” Между сном и бредом, я всегда выбираю бред. Потому так неловок в общении – это мне досталось от предков. Мы - низшая раса.
	“Если меч выпал из руки, сможет ли он убить?” – открываю новую банку, вновь осатанело пью. Мысли темнее, отрывочней, бессвязнее. Мой бубнеж громче, настойчивее, страшнее. Метаюсь из угла в угла по закрытому двору. Уже не чувствую голод, уже почти тепло. 	Сейчас я пью дома, развалившись неподвижно на диване. Но тогда хотелось найти то неизвестное, в чем для меня всегда состояла сущность человека. Я ясно видел связь ставшего, связь вещей, да даже связь ничто и бытия в становлении, если хотите. Но никогда я не мог связать между собой людей – их судьбы, слова поступки. Все созданное человеком было для меня тайной. Их города, их машины, их способ производства. В какой-то момент я додумался до того, что если сольюсь с городом, стану одним из предметов, то пойму людей. Тогда я начал неподвижно стоять на перекрестках и смотреть в огни светофора, обнимать водосточные трубы, бродить по городу, наблюдать. “Души из рая возвращались в тела”, моя же душа пыталась выйти из тела, вселиться в предмет.
	Допиваю банку быстрыми глотками. Отвратительное чувство в животе. Так это всё нелепо. “А к чёрту…” - думаю я и прошу у знакомого денег. Родина – это могила матери, особенно родной она становится в ту секунду, когда понимаешь, что забыл какого цвета над ней возвышается крест. Перевели две сотни, выхожу из подворотни. Иду за водкой походкой неловкою. Спотыкаюсь. Начинаются обрывки чужих, но как будто бы знакомых голосов. “А вот я в армии…”, “Не опять, а снова…”, “Девки в озере ебались…”. Цепляешься за эти голоса, додумываешь. Строишь что-то новое; уже не замок, но скорее домик из грязи. В этот раз уже сразу готовый, изначально построенный. Даже и не строишь, но скорее возвращаешься к нему.
	Каждый раз, когда напиваюсь, взгляд становится неподвижным. Сосредоточенным, но при этом с такой бессмысленной рассеяностью. Его бросает из стороны в сторону, как дельфина в море гуталина на вязких и коричневых волнах.
	Я иду по улице и говорю сам с сообой, как, наверное, кажется окружающим. На самом деле я общаюсь с голосами. Однажды они оживут и захотят свободы, скажут: “Ты нам больше не нужен, мы можем пиздеть сами с собой, без тебя”, тогда мне останется только слушать эти обрывки, и лежать, привязанным к кровати, проваливаясь в водоворот слушков, заговоров, утробного смеха.
	“Главное мента не встретить…” - подумал я, покупая бутылку. Как это все нелепо. Будто горячечный сон ребенка с гидроцефалией. Неловкие прыжки в бездну. Без цели, без смысла. Лишь со злостью и отупением. Наверное так чувствует себя человек, впервые кладущий нож под подушку с мыслью о мести, изменяющей ему жене.
	Я вышел из магазина, яркое солнце слепит глаз. Сохлый ум крошится. Задрожало тело. “Брось свечу в ручей…”. Может, лучше бросить туда охотничьи спички? И немедленно выпил из горла.
	“А ведь по этим улицам ходил Бродский...” – доносятся до меня слова прошедшего мимо. Я решил подойти к нему. Почему бы и нет? Пока еще держу себя в руках. “Здравствуйте. Что вы имели в виду, когда говорили про Бродского?” – “Да так, ничего” – “А вы читали его эссе про Петербург?” – “Нет, не читал.” – “Мне кажется, что его эссе намного лучше его поэзии. Обязательно почитайте.” – “Спасибо за совет.” Прохожий отвернулся от меня и потопал прочь. Я решил не доставать его своими разговорами, все же я пьяный придурок. “Придурок какой-то…” - вторя мне, сказал он про себя.
	Надо искать другой двор. И всё же. Два памятника, один у Исакиевского, другой у финвокзала. Так похожи друг на друга. Этот город такой молодой, но состарился рано, как проститутка. Я остановился у доски с объявлениями и схватился за пуговицу. “Пропал человек”, “Пропала кошка”, “Сдаю комнату посуточно”. Ничего нового. Выдыхаю, пью из горла. “Надо всё же найти двор…”. Иду дальше.
	Леттристы разрушали капитализм, изувечивая его логику изнутри городского пространства. Например, меняя названия улиц и номера домов на поддельные. Психогеография. Интересно, сколько в этом городе поддельных знаков? Наверное поэтому я так ничего и не смог запомнить – просто здесь всё поддельное. Даже дома и даже небо. Странно, но чем больше я пьянею, тем трезвее становлюсь. Пью еще…
	Нашел двор, такой же потрепанный и обоссаный, как все другие. “Ты жизнь не должен понимать, тогда она станет праздником…” Делаю глоток. Прожгло горло дешевой водкой, но делать нечего. Я, в сущности, потребитель, как и все другие в этом мире. Даже потребитель низшего порядка – алкаш. Высшая добродетель – потреблять разумом, средняя – глазами, но самая глупая и мерзкая – потреблять желудком. Наступило новое средневековье, всё теперь снова познается через глаза. Так мне хочется всё забыть, что я видел. “Смерть – это весёлая прогулка на легке…”. В таком случае я не умираю. Боль отяжеляет, делает неподвижным, так трудно переставлять ноги. А больно мне потому, что ноги трутся друг об друга. Каждый день иду в город и стираю ноги в кровь. Непохороненное солнце мертво, а потому черное. Стало быть, я не возвращаюсь.
	Как же отвратительно пахнет этот двор. Совсем не мамина шарлотка. Скованный цепями ангел в десять раз уродливее свободного человека. Но всё же я люблю ангела, хоть и смотрю на человека. Недоступное так легко урвать, достаточно лишь выпить из горла. Темнеет. Дойду ли до дома? Ноги стёр в кровь, так больно… Зачем только вышел? Мог бы почитать чего-нибудь. Поспать в конце концов. Спокойный я человек, тихий. Только когда бухаю башню сносит. Как твою Бастилию. Но только нет в ней де Сада, максимум подросток с окраины Харькова.
	Вдруг вся мировая скорбь засосала под ложечкой так, что захотелось кричать. Поцелуй, одиночество. Влюбленные целуются через заледеневшее стекло, не видят друг друга. Стекло холодное, сначала обжигает губы. Потом в том месте, где их губы несоприкасаясь, объединяются, наледь подтаивает. Они растопили лед стекла, увидели отражение. Песок мертвый и живет в стекле, стекло оживает в отражении. Одиночество становится близостью, когда почувствуешь невидимую связь.
	Подойди, поговорим друг с другом. Кто говорит – не мёртв. Делаю глоток, как горячо. Стою облокотившись на стену, пропадаю где-то в себе. Уже не вижу ничего, кроме самого близкого – рук, бутылки, асфальта и листьев на нём. Куда можно пойти? Домой? Не хочу. Когда идти некуда – идти можно всюду. Ты не умрешь, ведь труп убить не возможно.
	“Аааа бляяяяя…” - не выдержал. Закричал в узкий квадрат неба, повисший над головой. Так это всё нелепо. “Аааа бля…”, как рожденное только дитя. Возвраст, в сущности, буржуазная категория. Ты мумия, ты спишь. Твой сон – Египет. Пью еще глоток. “Аааа бля…” В глаза бьёт фиолетовый цвет. “Марганцовка…”.  Но что я ожидал от палёной водки? Травма рождения потихоньку выросла в травму жизни. Травма жизни очень быстро сменилась желанием смерти.
	“Я родился…”. Снова кричу, эхо гулко разносится по двору. Жители выглядывают в окна, отодвигая шторы. “Бля, надо сваливать” – думаю я, направляюсь к выходу. Везде листья в этом дворе, как их много. Уже почерневшие густо кроют землю. Иду, смотря себе под ноги, чтобы не упасть. “Главное мента не встретить…” - “Молодой человек!”. Стоит скорая и полицейская машина. Выходят санитары.
	Я не сопротивлялся, но мне связали руки. Я сидел молча на кресле и смотрел в окно. Пошел осенний дождь.