v1.
Серийные эксперименты меня. Череда коротких, бессвязных буффонад, соткавших мое существование. Выглянешь из окна -- набросанные старой советской сангиной пейзажи, полные людей, несущих на себе крестообразно раскинувшийся труп ушедшей эпохи. Коварно-мученический кадавр в алой косоворотке, от которой рдеет среда тоскливого обитания. Давно уже аллегорично снятый по велению большого родимого пятна памятник цареубийце проницательно, гордо, прищурившись с постамента-каланчи, наблюдал как бы мировой пожар не угас. Козлобородая монада для целого века людей, работник по ассенизации, очиститель, как ему казалось от поповских нечистот озирал гибнущую идею вокруг с тем же достойным хладнокровием, с которым накидывал гарроту на шею недоумевающего жирного рясоносца. Другим повезло больше. Усевшись в тесную для достоинства, но безопасную кадку, дрейфовали они до новой земли. Фельетон революции, переросший в новую мрачную реальность.

"Стой, опомнись!" -- окликнул меня куст глицинии. Оторвал, вырвал этот сорняк рассуждений.

"Tempus edax rerum" -- больное, истасканное мифическое животное с лицом Овидия, прихрамывая рядом, напомнило мне об увядании, разложении, гниющей продолговато-овальной открытой ране на яблоке, приоткрывающей, как считал Х., дверь в смерть. Окинув его тем взглядом, который мы бросаем на человека, говорящего об идее, кажущейся ему новой и неоспоримо непревзойденной, и которая была нами пройдена по всем ее переулкам бесчисленное количество раз, мне тем не менее подумалось: "Да, точно, это будет апоплексия! Сожмусь в убогом параличе в одном из общественных мест, в последний раз поймаю на себе шум осуждающих взглядов, гуммиарабиком польется кровь из ушей, глаз; нехотя помогут. Ненавидящий свою жизнь работник кареты скорой помощи нехотя закинет исдыхающее мое жалкое тельцо в воображаемый паланкин, будто бы переносимый на всеобщем попечительном, благодетельном снисхождении до моей личности." Вокруг не было ни цветов, ни кустов, ни деревьев и тоненькой серой мыслью, ниточкой витавшей вокруг этих мыслей я понимал, что спасательного круга ждать не приходится, в то время как водоворот отчаянных пророчеств формы моей смерти уносил меня на темное дно. "Лица - мулеты, дразнящие паны, физиономии, снятые с картины М. о Христе, -- представлял я, -- обступят в хороводе ханженского раздолья. Убоятся, когда ставший яблоком, в последний раз плюнув в наглое лицо оптимизма, приоткрою долину смерти".

Закат. Розовато-лиловый.

Это становилось невыносимым. Тусклое, хилое солнце вновь зашло над морем, осветило подводный лабиринт, прикрыв пучину страха смерти. "Страха смерти? Да, боюсь, конечно боюсь".

Один. Такому вахлаку нитей не дадут. А протянут руку -- обращусь в стрелы. Бык этот -- Эго. По завету пробужденного принца сную по этим коридорам, не замечая даже, что раздувшаяся до размеров валуна рогатая голова намертво привязана ко мне. Нет, не в гору: по лабиринту.

v2.
Развоплощенный дух, раскидавший последние остатки себя на тротуар, проезжающие машины, на синие лампасы проходящих мимо полицейских, пропитавший собою благорастворенный вечерний воздух, одинокий в ментальном конденсате, отталкиваемый от диад людских образцов, начал, вместе с первым вдохом только что зажженой сигареты, втягиваться обратно в воронку того, что именуется личностью. Отсветы уже багрящегося заката, отражаясь от окон панельных зданий -- разбросанными тоннелями в прошлое, в будущее, в иное, туда, где мне никогда не суждено оказаться, как нам не суждено оказаться в мире, который рисует для нас музыка своими фантастическими, потусторонними узорами -- вызывали уже давно знакомое ощущение удушья, вызванное, как мне казалось, тем, что все полое пространство между органами, между животом и легкими, теперь было забито спрессованным дюралюминием всех чувств -- которые когда-то уже пролетали через поля моей души, всего пережитого, всех воспоминаний, всех закатов, Других, взглядов, касаний, надежд и, конечно же, всей грустью, бескрайней тоской, отчаянием и одиночеством -- находящем на тебя именно по таким вечерам: веселые голоса детей, крики низко пролетающих, сулящих еще большую тоску с первыми каплями дождя, птиц, и уже накопленные в большой не запыленный архив такие же точно вечера; сдавливающим твои легкие, сводящем тебя с рельсов реальности, с ума. Я уже наперед знал, что наступит тошнота, но не такая как у Антуана Р. Реальный, физический приступ рвоты. Попытка выхаркнуть из себя желтый сгусток ностальгии.

– Quo vadis, Domine?

Я вздрогнул.

– Что, простите?

– Сигареты, говорю, не найдется?

Бездомный искривился в трудно поддавшейся улыбке на последнем слоге. "Да, да, конечно", – промямлил я, процитировав про себя, – "видишь, браток, я живой, я кому-то еще пригодился!". Тот в знак благодарности поцеловал меня в щеку. И зашатался обратно по направлению к скамейке – на которой, до моего появления, напряженно отсутствовал – зашагал в свое забытье. Я развернулся от него туда же.

Заполз в сад имени Г. Кукушка пропела.

"Нужно попробовать еще раз. Расслабиться. Отдаться потоку желаний и обязательно получится как детстве", – шагал я под редеющим балдахином крон, подсознательно просчитывая и предсказывая ритм шагов, ложащихся обязательно меж двух линий на мощенной тропе, – "Двухэтажный дом на берегу Гарды, магнолии, поездки в Милан каждые выходные... Откуда только взялись эти причудливые образы? Ты ведь этого не хочешь. Нет, так призрак былых мечтаний не догнать".