замский

У меня в начале серия «Игорь Гром» предполагалась как галерея встреч со страхами современного горожанина, в смысле с повседневными городскими неврозами. И серия не обладала еще какой-то большой мета-структурой, а предполагалось, что это будут законченные эпизоды. Ну, страшные сказки, да? Ты вошел в одну, посмотрел в нее, чудом из нее вышел, может быть, кого-то спас, может быть, кого-то не спас, выбрался обратно. Это, кстати, в первых томах это хорошо видно. Герой случайно сворачивает не туда, входит в какой-то пугающий сюжет и как может из него выбирается и вытаскивает остальных.

Тебе, соответственно, нужно, чтобы в ней были... наверное, проще всего объяснять пропповскими категориями, хотя я ими, конечно, не руководствовался, потому что они работают только для сказки. Тебе нужен наставник, советчик, помощник. Люди с разным функционалом, персонажи с разным функционалом, которые или помогают посмотреть на ситуацию с другой стороны, или предоставляют какие-то инструменты, которых у главного героя нет.

Значит, вот у тебя есть кафе. В этом кафе у тебя есть волшебный советчик. Это Уля, которая предлагает тебе другую интонацию для взгляда на ситуацию. Ты все время такой хмурый, она все время такая нехмурая. Плюс она снабжает тебя информацией, которую ты никаким другим образом не достанешь, потому что главный герой — детектив, а она чудесным образом достает улики.

Для того, чтобы показать, что вот эта гиперэнергичность и позитивный взгляд в будущее для Ули — это не норма... в смысле, что наш герой где-то ниже нуля, он в депрессии, а наша бариста выше нуля -- чтобы показать, что существует какой-то предположительный ноль, в той же самой кофейне ты размещаешь ворчливого уборщика, который как может приземляет ситуацию. Приходит Игорь Гром и говорит, что все плохо. Его встречает Уля и говорит, что все же отлично. Проходит мимо мужик со шваброй и говорит, что в принципе все норм, не знаю, что вы такие припыленные.

Твой герой находится вне конвенциональной системы, не обладает инструментами, с помощью которых система должна решать встающие проблемы. Ну, знаешь, вот это все: машина с мигалкой, "пробей по базе", табельное оружие, еще какие-то штуки. Для того, чтобы это ощущалось как особые условия, в которые он поставлен, нужен кто-то, кто этими ресурсами обладает и в каких-то ситуациях может их использовать и предоставлять, кто-то не может.

Мы по умолчанию возвращаемся к британскому и американскому криминалу. Когда я читаю историю про полицейских или смотрю ее по телеку, мне иногда стоит довольно серьезного усилия вспомнить, что когда эта история происходит в Англии или во Франции, у героя нет пистолета. Когда в английской полицейской драме показывают, что герой пошел в какое-то плохое место и будет разбираться с какими-то плохими людьми, дрессировка меня на голливудских фильмах с самого детства и видеокассет говорит мне, что у него, во-первых, ствол, во-вторых, там пули не кончаются. И оба этих факта не верны. Но мой внутренний зритель очень хорошо их знает и каждый раз удивляется, когда пистолет не появляется в кадре. Точно так же и здесь. Мы же читали 50 выпусков. Это Игорь Гром. Он может достать пистолет, он даже может достать автомат. В смысле не добыть, а выхватить. На его стороне базы данных, группы захвата. Можно сказать, сейчас я скажу два слова в рацию и сюда приедет ОМОН.

[дальше вклинивается Кутузов и начинаются рассуждения о том, использовала ли оригинальная линейка МГ полицейский инструментарий по полной или нет, упоминается Джеймс Бонд, выясняется разница между шпионами и диверсантами. Я это немного пропущу]

Вот, майор Гром существует в таком же, примерно, измерении, где он, с одной стороны, ничего не объясняя, значит, одетый по гражданке, бегает по поездам, куда-то врывается и бьет по лицам, но когда ситуация должна закончиться, и пепел рассеется и дым, мы подразумеваем, что придут другие сотрудники правопорядка, и он им скажет, все в порядке, я свой, вот мои документы, вот преступник, который вас задержал, и мне нужно поверить на слово в описании этой ситуации. И вот эта штука, собственно, у него исчезает, когда он перестает работать в полиции.

[дальше Кутузов опять поясняет, что МГ не процедурал, а про беготню и драки]

Ну вот, и появляется, как я уже сказал, персонаж, который существует абсолютно в легальном поле, и дальше неизбежно, когда ты откладываешь один полюс от ноля, у тебя снова появляется второй полюс, да? Когда ты говоришь, Гром, вот, значит, Дима существует в гораздо более легальном поле, чем Гром, ты спрашиваешь себя, а кто существует в еще менее легальном, да? И у тебя появляются персонажи, причем, смотри, ответ на этот вопрос дается несколько раз, вынужденно, потому что ты говоришь, в смысле, ты спрашиваешь сам себя, что такое легальное поле, и говоришь, ну, у Димы есть наручники и мигалка, у Грома наручников и мигалки нет, но есть, если продолжать эту линию, есть какой-то паралегальный мир, мир, в котором нельзя действовать по закону, и вы все находитесь как бы в сомнительном законном статусе, но там тоже есть свои копы, да? Так, какие копы, спрашиваю я себя, вот, и там, если, пока этот мир у меня паралегальный... паралегальный — очень плохое какое-то слово, паралегал — это такой персонаж, значит, из сериала «Юристы Бостона».
Ну, в смысле, есть некий теневой мир. Дима, значит…

[дальше Кутузов реагирует на упоминание Boston Legal, и в результате следующей дискуссии выясняется, что Замский смотрел "ужасные вещи" только потому, что в них был Джеймс Спейдер. Ноль осуждения, 100% понимания.]

Так вот, у тебя есть шикарный блондин, который носит светлое пальто и максимально существует на светлой стороне реальности, да, и ты создаёшь ему копию на тёмной стороне реальности, то есть, вот существует, знаешь, подводный мир, в нём свои законы, там должны быть свои люди, решающие проблемы или, по крайней мере, зовущие Игоря Грома их решить. И вдруг обнаружишь, что тебе на этот вопрос нужно ответить дважды, потому что ты говоришь, есть мир забытых людей, а ещё ты говоришь, есть мир фантастический. И поэтому у тебя там появляется два разных копа, да, а потом, кстати, три, потому что сначала это Калигари, потом это Шарлотта, и потом это Командир.
И они все, за счёт того, что ты эту линию откладывал от Дубина и Грома... эта линия, знаешь, в Майоре Громе была -- жёсткий, но опытный полицейский, в смысле, грубый, но опытный полицейский и деликатный, но неопытный полицейский, да. Один идеалист, второй уже не настолько, один считает, что все... ну, знаешь, там, Жеглов и Шарапов, да, до какой-то степени. Здесь вот эти, параметры, по которым они сопоставляются, чуть-чуть меняются, да, в смысле, один принципиальный и компетентный, второй, второй сочувствующий и некомпетентный, но не в смысле, что он не справляется со своей работой, а в смысле, что он играет с гандикапом, да, в смысле, что Игорь Гром не способен всерьёз драться, у Игоря Грома нет наручников, у Игоря Грома не работает его волшебная "думай-думай", да, его ограничили по всем параметрам. Ему приходится выплывать, в смысле, выгребать против течения там, где Дима Дубин с легкостью ходит по воде.

И вот у тебя есть человек в погонах, человек без погон, но мы всё ещё помним, что он майор Гром, да? Вот у тебя появляется третий майор, Командир, который является доведением до абсурда вопроса "нет, если всё это воображаемые хорошие полицейские... ну, мы читаем комикс, потому что в нём не настоящие люди, а идеализированные люди... относительно нашей реальности идеализированный майор выглядит, как майор Гром. Относительно реальности майора Грома идеализированный майор выглядит, как ещё не майор, но капитан Дмитрий Дубин. Относительно реальности капитана Дмитрия Дубина, как выглядит идеализированный майор? Особенно с учётом того, что он всегда был нужен для того, чтобы подсветить, что Гром не идеальный". Он выглядит, как Командир, в смысле, он уже абсолютно сказочный персонаж, ты не можешь нарисовать в этой реальности живого полицейского, который был бы идеальным для Дмитрия Дубина.

Точно так же ты говоришь, вот у тебя есть человек, который ходит по улицам и сопереживает, значит, и вникает в проблемы людей, в которых больше никто не вникает. В норме это дядя Стёпа-милиционер, то есть Дима Дубин. Но если мы приблизим его к некоему городскому дну, какими свойствами ему нужно обладать? Свойствами Игоря Грома, человека, который без формы ходит по улице, кормит шавермой бродячих кошек и вообще как бы гораздо больше настроен на контакт с людьми, потому что они чувствуют в нём внутреннее родство. Как его ещё приблизить к реальности? Мы возьмём удачно придуманного для совершенно другого комикса Валика Калигари, скажем, ну вот, он, в отличие от майора Грома, вырос на этих улицах, ну, на, знаешь, на стилизованном андерграунде Питера, в смысле, что не вырос на улицах, как пацаны, да, а, в смысле, здесь, в этом комиксе другие улицы и другие законы, чтобы на них вырасти, да. Он человек, который ничему не удивляется, верит в мистическое... Вот у тебя получится Калигари, человек, который от Грома отличается тем, что Грому нужно убедить людей верить ему и показать, что он на их стороне, а на этом прям сразу написано, он наш. Можно ли пойти ещё дальше? Да, такой персонаж, как он, должен обзавестись ресурсами и снова стать неким человеком в погонах, у которого есть учреждение, авторитет, аналог наручников и у тебя получается Шарлотта, да, у которой есть аналог её наручников в смысле соль.

И дальше ты, используя тот самый инструмент фойл (имеется в виду character foil -- прим. анона), в смысле фольга, да, в смысле контраста персонажа, ты говоришь, хорошо, а можно пойти ещё дальше? Да, можно. Вот у тебя есть чувак, который ходит по улицам и втыкает в людей нож просто потому, что может. Это некий предел нашего полицейского на улице, который обладает монополией на насилие и распоряжается ей, не сверяясь, знаешь, с моральным кодексом строителя коммунизма или что ещё у них там вместо него. У него единственный моральный кодекс -- он сам. У тебя есть персонаж, который понимает, как устроена жизнь людей в мистическом андерграунде и может им помогать, а вот такой же персонаж, но он делает это не для их выгоды, а для своей. Вот у нас есть герой, который смотрит на людей и понимает, что их правда волнует, потому что он от них не экранирован. Отличие Грома и Дубина в серии Игорь Гром в том, что, как бы сказать, Дубин существует в своей реальности, Гром в чужой. Поэтому Гром видит красных призраков там, например, да, в Голодных духах. Он реально видит чужую боль, которую Дима Дубин увидеть не может, потому что Дима Дубин живёт по кодексу.

Хорошо, говоришь ты, ну вот если кто-то видит чужую боль, с этим же можно поступить по-разному. И у тебя появляется персонаж-манипулятор, который видит чужую боль, в смысле, видит чужие болевые точки и может ими управлять. Вот, значит, этот некий мистический пистолет, который один во всем сюжете, вот его можно дать хорошему человеку, его можно дать хорошему, но слишком принципиальному человеку, паладину, да, в классическом смысле этого слова, а не в современном. Вот его можно дать человеку похуже, который то им пользуется, а то боится, а вот его можно дать человеку, который не боится пользоваться, и прям работает по анекдоту -- дали пистолет, крутись как хочешь -- в смысле, зарабатывает себе им деньги. И вот так выстраиваем, каждый раз говоря себе, если есть точка в одну сторону от нуля, а значит есть аналогичная точка в другую сторону от нуля, ты постепенно рисуешь такую снежиночку, уникальную снежиночку, да, которая описывает тебе уже некое пространство, в котором можно упасть в одну из крайностей в разные стороны.

И тот же самый прием ты можешь проделывать с какой-то определенной мыслью в сюжете. Вот, значит, дальше, когда серия перестает быть набором приключений, для которых нужно выставить координаты, как я уже сказал, волшебного помощника, волшебного советчика и так далее, и я начал рассматривать, ну, оборзел, да, и начал рассматривать серию как набор невыразимых словами аргументов и возражений к ним. Почему невыразимых словами? Потому что если бы у меня был тезис, и я мог бы этот тезис доказывать и оспаривать, я бы ну, я не знаю, написал бы статью. Я очень люблю выражение Тарантино о том, что если ты можешь, если ты снимаешь кино, чтобы сказать, война — это плохо, ты, как бы, не снимай кино, ты напиши транспарант, да, это, так работает. Тезисы доносятся вот так, а кино — для другого. И вот я, соответственно, беру некий невербализуемый тезис и начинаю его атаковать с разных сторон. Сейчас у меня есть какое-то количество уже способностей вербализовать то, о чем я говорил, потому что мне приходилось после того, как я писал комикс, объяснять, о чем он, да, и поэтому мне пришлось выработать какие-то слова, а вообще, конечно, я этого не могу.

Ты, например, говоришь, ну хорошо, вот у тебя есть хороший парень, у него есть внутреннее чувство о том, что такое хорошо и что такое плохо, индивидуализированное, да, и, ну, хорошо бы иметь такое внутреннее чувство того, что такое хорошо. А, — говоришь ты сам себе, задаешь каверзный вопрос, — а где ты это чувство взял? Может быть, оно у тебя навязанное? Например, оно у тебя из книжек. А как бы, как насчет того, что книжки вообще-то врут? Мы прямо сейчас с тобой пишем книжку, которая выдуманная, не происходила в реальности, как насчет того, что книжки врут? Ладно, ты находишь какие-то аргументы, чтобы доказать, нет, это не из книжек.

Ага, — говорят тебе, — так, может быть, это не из книжек, может быть, это твое представление о том, что хорошо и что такое плохо — это травма. Ты обжегся о горячую конфорку, тебя продуло из сквозняка, ты говоришь нет, ну, вот, значит, когда дует холодный ветер или когда предметы слишком горячие, это плохо. Я буду считать это принципами, да, и буду находить вокруг себя слишком холодные и слишком горячие вещи и их пресекать, да, доходя таким образом до до тепло-хладности. Вот, блин, это же чьи послания Петра или Павла про тепло-хладность? Ну, ладно, неважно. Ты говоришь, нет-нет, подождите, я сейчас объясню, это не травма. Да, есть травма, но есть принципы, они от нее отделены.

И вот таким образом ты сам задаешь себе 10 разных каверзных вопросов, ну, не 10 разных, ладно, 5, и комиксом отвечаешь на каждый из них, чтобы доказать, что твой тезис все еще выдерживает критику, да, в смысле тезис, понятно, от этого немножко оббивается, как типа как стебелек превращается в ствол, да, в смысле что ветром его, ну, в смысле ветер его шатает, и у него образуется стрессовая древесина, да, она, деформируется и твердеет. Так постепенно у тебя, короче, маленькое дерево становится большим. И вот ты с этим побитым побитым, перекрашенным, прошедшим кузовные работы тезисом приходишь к некому финалу и говоришь, ну, я заманался задавать себе вопросы, давайте считать на этом, что серия закончена, я пойду искать какой-нибудь другой тезис и каверзные вопросы к нему.
Вот, останови меня, пожалуйста, я не планировал превращать это в лекционный час.