Кабак купца второй гильдии Ерохина стоял на отшибе, у самого брода через реку Двачевку. Длинный, приземистый барак из почерневшего леса, с маленькими, подслеповатыми окнами. Вывески не было. Кому надо — те знают. Остальным тут делать нечего.

Внутри висел сизый махорочный дым, слоистый, как речной туман. Пахло кислыми овчинами, потом, смолой и тем особым запахом беды, что всегда клубится в местах, где у людей есть оружие, но нет надежды.

Ковш сидел в углу, спиной к стене. На столе перед ним стояла глиняная кружка с мутной брагой, к которой он не притронулся. Его глаза, всё ещё заплывшие после встречи с людьми Рябого, медленно обшаривали помещение.

За соседним столом трое старателей играли в «дурака» засаленной колодой. Ещё двое, судя по простой, но опрятной одежде — битые жизнью промысловики с заброшенных делянок, спали, уронив головы на скрещенные руки. Гармонист в рваном тулупе наигрывал что-то тоскливое, без начала и конца.

Дверь распахнулась резко, без предупредительного скрипа.

На пороге стояли трое. Впереди — Ефим Клещ, старший надзиратель прииска Рябого. Косая сажень в плечах, борода лопатой, на поясе — кавалерийский «смит-вессон» в открытой кобуре и охотничий нож с костяной ручкой. За ним — двое шестёрок, те самые, что три дня назад вышвыривали Ковша за ворота.

Гармонист сбился и замолчал. Игроки отложили карты. Воздух в кабаке сгустился, как простокваша.

Клещ обвёл помещение взглядом и остановился на Ковше. Ухмыльнулся. Ухмылка была неприятная, демонстрирующая недостаток зубов и избыток уверенности.

— Глянь-ка, Тимоха, — бросил он через плечо одному из подручных, — дохлятина наша оклемалась. А я уж думал, тебя росомахи обглодали.

Он не спеша подошёл к столу. Остановился так, чтобы нависать над Ковшом всей своей массой. Шестёрки встали по бокам.

— Рябой тебе велел передать, — Клещ понизил голос, но не настолько, чтобы не слышали остальные, — чтоб ты убирался восвояси. Прямо сейчас. И карту ту, что у Немтыря спёр, оставил нам. В целости. Тогда, может, живым уйдёшь.

Ковш медленно поднял кружку, отхлебнул. Пойло обожгло разбитую губу. Он не поморщился.

— Передай Рябому, — сказал он спокойно, глядя не на Клеща, а на столешницу, — что я ещё вернусь. За расчётом.

Клещ хмыкнул. Его рука медленно поползла к рукояти револьвера.

— Зря ты так, Ковш. Мы ж по-хорошему...

Он не договорил.

Человек, сидевший у стойки спиной ко всем, до этого совершенно незаметный, вдруг зашевелился. Это был высокий, жилистый мужчина в вытертом полушубке и волчьей шапке, надвинутой на глаза. Правая рука его, лежавшая на стойке, была обмотана грязным бинтом. На ней не хватало двух пальцев — указательного и среднего. Отсюда и прозвище — Кролик. Потому что Кролики могут много, но никогда в третий раз.

— Ефим, — произнёс он тихо, не оборачиваясь. Голос был сухой, как пересыпаемый песок. — Не дури. У тебя семья.

Клещ замер. Его шестёрки переглянулись. Имя этого человека знали все на двести вёрст окрест. Фома Кролик. Бывший пластун. Человек, который однажды вышел в тайгу с одним ножом против троих беглых варнаков и вернулся через три дня. Один. С их оружием и ушами в кисете.

— А ты не лезь, Фома, — огрызнулся Клещ, но рука его замерла в нерешительности. — Это наше с ним дело. Приисковое.

Кролик, наконец, повернулся. Лицо у него было узкое, перечёркнутое старым шрамом от виска до подбородка. Глаза — цвета выцветшего на солнце свинца.

— Когда ты вошёл, ты дал сквозняку испортить мою выпивку, — сказал он всё тем же сухим тоном. — Это уже моё дело.

Тишина в кабаке стала абсолютной. Только муха билась в потолочную балку.

Клещ проигрывал эту дуэль взглядов. Проигрывал вчистую, при всех. И он это понимал.

— Чёрт с тобой, — процедил он наконец, отступая на шаг. — Но Рябой об этом узнает. И тогда, Фома, твоя слава тебе не поможет.

Он развернулся и, толкнув плечом одного из своих подручных, направился к выходу. Но у самой двери, уже схватившись за ручку, он не выдержал. То ли бес дёрнул, то ли гордость взыграла. Он резко обернулся, и его рука дёрнулась к кобуре.

Два выстрела грохнули почти одновременно.

Первый — это Клещ. Его пуля вошла в потолочную балку, осыпав всех трухой.

Второй — это Ковш. Он стрелял из-под стола, из маленького карманного «дерринджера», что лежал у него на колене. Двуствольная малютка сорок первого калибра, которую он стащил у жандармов ещё на этапе. Пуля вошла Клещу в плечо, развернув его всем корпусом.

Кролик даже не шелохнулся. Только поднёс к губам свою кружку.

Клещ взвыл, схватившись за плечо. Шестёрки подхватили его под руки. Кровь сквозь пальцы капала на земляной пол, смешиваясь с грязью и опилками.

— Ты... покойник... оба покойники... — просипел он, пятясь к двери.

— Увидимся, — спокойно ответил Ковш и положил разряженный «дерринджер» на стол.

Дверь захлопнулась. Морозный воздух ворвался в помещение, качнув пламя ламп.

Гармонист, помедлив, снова заиграл. На этот раз — что-то удалое, плясовое. Жизнь в кабаке возвращалась в своё русло.

Ковш поднялся, взял кружку и в два шага пересёк помещение, усевшись на табурет рядом с Кроликом. Минуту они сидели молча.

— Спасибо, — сказал, наконец, Ковш.

— Не за что, — ответил Фома, не глядя на него. — Я этого дурня давно не переваривал.

Он сделал глоток и, наконец, повернулся.

— Карта, про которую он говорил. Это правда?

Ковш помедлил. Заглянул в свинцовые глаза пластуна. И почему-то понял, что врать этому человеку нельзя. И не нужно.

— Правда, — сказал он.

Беспалый кивнул. Поставил кружку на стойку. Сказал только одно слово, но в нём было больше веса, чем в иной клятве:

— Интересно.

Снаружи, за подслеповатыми окошками, начинал падать снег. Тяжёлый, густой — такой, что за час заметает все следы. И старые, и новые.