отец

Я ещё раз выехал к отцу. Сколько лет он себя губит? Пять или шесть? Я уже и забыл, когда начались запои. Наверное, со смерти мамы. В нём что-то перемкнуло, перевернулось, умерло вместе с ней. Он начал пить. Сначала немного пива, но теперь - только водка за двести рублей. Найти жижу дешевле он не мог.
	В рюкзаке стучали друг о друга три бутылки. Он позвонил мне, попросил купить алкоголь. Он упал, сломал ногу и всё время лежал на полу в горах мусора, ходил под себя и пил. Он не вызвал скорую, нет, - решил позвонить мне с надеждой, что я привезу ещё. Я не знал, что делать. Может быть стоило набрать ноль-три, рассказать, а дальше пусть будет как будет. Его могли отправить в Ганнушкина. Настоящий ад, судя по его рассказам, и он умолял никуда не звонить, боялся очутиться в белой палате.
	Как будто у меня нет других проблем, думал я, кроме того, как везти ему бухло. На работе всё шло хуже некуда. Фирма развалилась из-за начальства. Они наворовали себе на дома и машины, а потом заявили, что разорились. Я устал. У жены биполярное расстройство и сейчас она в депрессии. Целыми днями лежит на диване. Я мою посуду, подметаю, убираю всё то, что она насвинячила за день.
	Жизнь била меня, и я не знал, смогу ли выйти из всего, что навалилось. Утешали только сны. Но и здесь всё пошло наперекосяк. Мне начали сниться кошмары. Странные, чудовищные, нечеловеческие, - они выворачивали наизнанку. Чтобы успокоиться, я пил корвалол. Сердце больше не выскакивало из груди, становилось чуть легче. Только потом я узнал, что в нём фенобарбитал. Я попытался бросить и проснулся утром, весь дрожа и в поту. Мышцы ломило, словно я пробежал марафон.
	Автобус ехал по центру мимо Китай-Города. Как-то раз я увидел здесь парня. Он валялся в отключке на крыльце бара. В руке зажата бутылка пива, от штанины по асфальту тянулся мокрый след. Не знаю чем он меня зацепил. Было в его образе нечто эпохальное. Культ молодости, появившийся в культуре, имел и обратную сторону. Разрушение тоже помолодело, сделалось внутренним. Всё молодое приблизилось к смерти.
	Мы свернули на каменный мост. Какой же прекрасный вид! Здесь он безупречен. Лучше только в надземном переезде на Сокольниках. Я любил и ненавидел мосты из-за страха умереть. Мне казалось, что мост в любой момент может обвалиться. И ещё меня часто тянуло спрыгнуть. Я вижу, как сейчас, красивые дома, долго смотрю на набережную, и во мне просыпается желание шагнуть навстречу воде, упасть, полетать.

Квартира была недалеко от католического храма на Баррикадной. Автобус остановился у зоопарка, я шагнул на тротуар. Резкий запах навоза ударил по ноздрям. Я знаю этот запах с детства. За сорок лет здесь ничего не поменялось. Город пытался выглядеть приличным, но мелочи, такие как запах навоза, выдавали его.
	Я перешёл дорогу, и подумал о том, что Бродский был прав. Давно я прочёл его эссе про Петербург – до чего же похожие города, хоть это и не бросается в глаза. В районе Баррикадной много дорогих машин. Не так, как на Патриарших, но всё равно. Они стоят вплотную, мешают ходить. Я думал о Москве, и меня тошнило. Человечество – злая шутка прогресса. Пена на воде, которая исчезнет, стоит волне удариться о берег.
	Я поплелся к дому. Справа доживал свой век рыбный ресторан со смешной вывеской, повсюду высились брежневки. Странно, что посреди этого построен готический храм. Я замер перед коваными воротами и посмотрел на крышу. На самом верху был шпиль в виде креста. Мне  почудилось, что я сижу внутри на скамейке: поёт хор, свет в витражах отбрасывает тусклые блики на пол. Умиротворение. Не принять ли мне католичество? Влиться в общину, ходить на мессы, исповедаться? Несколько лет назад я поверил в Бога. Началось всё с психозов. Они принимали форму мистических откровений. На своём опыте я прочувствовал невидимую связь вещей в мире, а потом, читая Якоба Бёме, нашел в его словах те же переживания. Связь, невидимая нить, свет и тьма, царство небесное перестали быть для меня пустой абстракцией, и я отбросил атеизм, к которому пришёл в юношестве.
	В советское время здесь была овощебаза. До чего же циничный подход к религии, подумал я. Вот так взять и растоптать всё: весь трепет, все чувства. Советский союз был величественен в варварстве. Община с трудом вспоминала советское время. Церковные брошюры, написанные о судьбе храма, сквозили скорбью. На глазах пастора наворачивались слёзы, стоило заговорить о времени научного атеизма. У Петрикирхе в Санкт-Петербурге не менее мрачное прошлое. Две разные церкви, католическая на Баррикадной и лютеранская на Невском, были похожи друг на друга пержитой болью. События двадцатого века объединили их.
	Зазвонил телефон. Отец. Долго ли ещё, спросил он. Я был в пяти минутах, но хотел помедлить. Впервые мне было спокойно. Он ревел в трубку, говорил, что трясётся и может умереть. Я сбросил звонок и последний раз посмотрел на крест. Тёмный и железный. Мироощущение католиков величественно. Они следуют античному представлению о возвышенном. Картины, витражи, готика – всё утончённое и грандиозное.

Серая брежневка сливалась с облаками, свет прорезал листву и падал на окна. Они отражали его, наполняя улицу желтыми бликами. Я набирал код домофона, руки дрожали. Крашеная дверь открылась со скрипом, и я прошмыгнул в подъезд. Слева на стене висели почтовые ящики, под ногами потрескалась плитка. Обшитый изнутри деревом лифт поднимал меня на десятый этаж. Я оглянулся и пробежал глазами по надписям, их стало больше. Лифт щёлкнул, и двери разъехались в стороны. Я приехал.
	Отец лежал передо мной полуголый и грязный, по полу были раскиданы бутылки, бегали тараканы. Пахло мочой. Соседи уже давно перестали жаловаться. Поняли, что всё впустую. Самые ближние продали квартиры и разъехались кто куда, а новых я не знал. Он был предоставлен самому себе. Я достал из рюкзака водку и поставил перед ним. Отец протягивал руки и трясся. До меня дошло, что он уже убил себя, уже был в могиле. Можно ли было ему помочь, когда он заперся здесь и начал пить? Перед глазами пролетело детство, и я ответил себе, что нет, нельзя было. Он сам так хотел, сам решил методично довести себя до смерти. Разрушение, одно разрушение было в воспоминаниях о нём. Я отогнал от себя все мысли.
- Вызвать скорую? – спросил я у него, пригнувшись.
- Не надо… закроют, - с трудом проговорил он.
- У тебя же нога сломана.
- Да и пусть, мне не мешает.
- Ты ползаешь и ссышь под себя! – я не выдержал и перешел на крик.
- Ду пусть, пусть, - ответил он полушепотом.
Я посмотрел по сторонам. Рядом с диваном валялась сломанная табуретка. Что-то нужно было делать, что-то нужно было придумать с переломом.
- Сейчас я тебе ногу перевяжу, - сказал я ему и подошел к табуретке. Я открутил от седалища ножку. Нужно было наложить жгут. На кухне нашлась старая, но крепкая скатерть. Я разорвал её на широкие полосы и вернулся к отцу. Он выпил водки и уже не трясся. На секунду мне показалось, что он ожил.
- Ты что делаешь?
- Ногу тебе спасаю.
- Иди отсюда, не надо ничего, - замахал он руками.
Присев на корточки, я примеривался ножкой к сломанной ноге. Он яростнее замахал руками, прогоняя меня. Ещё чуть-чуть и я бы его ударил, но отец видимо понял, что я не отстану, и успокоился. Перелом был чуть ниже коленки. Нога свободно болталась, будто сделанная из резины, если ее потрясти. Он закричал от боли, когда я привязывал ножку стула. Нет, это что-то ненормальное, нужна скорая, сказал я про себя, и достал мобильник.
- Не звони! Закроют! – крикнул отец и тут же отпил из бутылки. – Ты знаешь!
- А что мне делать, папа?! Ты же умрёшь.
- Да пусть, пусть, - повторил он полушёпотом.

Вдруг что-то пронеслось у меня в голове, какая-то догадка. Он же не крещенный, в церковь не ходил. Пусть закроют хоть до конца жизни или пусть он уже добьётся своего, но некрещенным не умрёт.
- Ты крещённый? – не совсем уместно спросил я.
- Ха-ха, нет. Я же советский.
- Я тебя покрещу, а потом делай что хочешь. Пей, умирай, ссы под себя. Мне наплевать.
Он поднял на меня глаза. Как будто не мог поверить в то, что услышал. Ему, наверное, казалось, что это белка. Я нагнулся и схватил его под руки. Какой же лёгкий он был! Безумно стыдно мне стало, что я не помог, не спас от самого себя, что раньше не покрестил. А как бы? Дверь ломать? По психушкам его пустить, чтобы вообще света не видел?
Я не знал, что ответить.
- ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ?! – хриплым голосом заверещал папа.
- Сейчас в храм тебя отведу, покрестим, а дальше делай, что хочешь.
Когда я тащил его до двери, он слабо вырывался, но я крепко держал его под руки. Поняв, что я сильнее, он расслабился и, как желе, расплылся у меня в руках.
	Я затащил его в лифт и нажал кнопку. Он молчал и закатил глаза, как будто пытаясь уснуть. Мне было всё равно, каким ужасным зрелищем всё это было. Даже если в храме вдруг бы не оказалось пастора, я сам бы залил отца святой водой и прочитал молитву. Мы спустились на первый этаж, я скрестил руки у него груди и так потащил к воротам. Прохожие тревожно пялились на нас. Я нёс отца в церковь, солнце светило сквозь низкие серые облака. Мы дошли до ворот. Крест темнел на крыше храма. Я усадил ношу на скамейку, чтобы перевести дух.
- Зачем ты меня вытащил? – он отсутствующе посмотрел мне в лицо.
- Покрестим.
- Зачем?
- Чтобы ты крещённым умер.
- Да я в рот это ебал! – закричал он. – Отнеси обратно на хату! Отнеси, говорю!
- Ты хоть что-нибудь понимаешь? – покатились слёзы – Ты вообще хоть что-нибудь понимаешь?
- Что понимать-то? Что я должен понимать?
Мне вспомнилось всё, что было. Всё, что ещё не вытеснено из памяти. Все унижения, слёзы, боль, неразрывно связаннные с отцом. А может не надо его крестить? Я вспомнил, что первым в рай вошёл убийца. Но ведь отец не раскается. Просто потому, что ничего не понимает. Я впал в ступор, меня заклинило.
- А где Вера? Где Вера? – так звали маму. Он что, забыл?

Тут я совсем не выдержал и разрыдался. Подходили люди и что-то спрашивали. Я отвечал сквозь слёзы, что отец-алкаш умирает, нужно покрестить. Они странно смотрели на нас и уходили по своим делам. Я вытер с лица сопли и посмотрел на папу. Он водил руками по воздуху, как будто пил водку. Ещё раз я поднял его под руки и протащил в открытые ворота. Выбежал охранник, скрестив руки над головой. Он что-то кричал, но слова терялись и не доходили до меня. Он встал у меня на пути и преградил вход в церковь.
- Ты куда идешь?
- Покрестить хочу, умирает.
- А ты договаривался о крещении? Пастор в курсе?
- Да он же умрёт сейчас!
- Иди отсюда! Я полицию вызываю.
Отец у меня в руках охал и матерился.
- Пожалуйста, он же умирает.
- Ну так вызывай скорую, что ещё сделать.
- Я вызову, только нужно покрестить сначала.
- Нет.
Я бросил отца на землю и оторвал привязанную ножку. Резким ударом я вышиб охраннику кадык, он свалился на ступени. Я схватил отца за запястье и потащил в храм к алтарю. Прихожане повставали со скамеек и молча смотрели. По пути я выхватил у орущего священника кубок с водой и начал лить на голову отцу, читая молитву. Когда мы дошли до алтаря, отец уже не дышал.