графомания

Фонарь за окном рубил ночь, не трогая полумрака в квартире. Тишина. Только на дальней дороге прошумит по мокрому асфальту машина. Ссутулившись, я сидел за кухонным столом и дорабатывал смену. Одетые в тёплые носки ступни морозил сквозняк, разгулявшийся по полу. Холодильник, всегда шумевший переливчатым жидким шумом, замолчал. Нащупав на столе при слабом свете клавиш ноутбука сигарету, я поднёс её ко рту и поджег оранжево-синим пламенем зажигалки. Серый дым вихрями поднимался под потолок. Весь день мерно покрывавший землю слабый дождь перестал. Поясницу тянуло и ломило. Иногда я прогуливался по квартире, разминаясь и потягиваясь. Ты спала. Фиолетовый мрачный шёлк, узлом завязанный у тебя на запястьях, переливался в тёмной глубине комнаты. Серая шерсть нашей кошки искрилась, когда на неё падал свет фар проехавшего под окнами автомобиля. Кошка неподвижно сидела на кровати рядом с тобой, подогнув под себя лапы.
	Я работал и вместе с тем редактировал крошечный текст в двести слов, Пятнадцать часов шлифовки – напрасно. По-прежнему оставался он уродливым и неправильным. Его неприятно было читать. Громоздкие конструкции и ненужный пафос – всё это разрушало стиль, который я ему придавал. Этот отрывок был похож скорее на ироничный памфлет; от возвышенного переживания музыки, которое я пытался выразить, в нём не было ничего. Посуди сама – я привожу его прямо здесь:

Я сидел вверху на длинной скамье в объятиях полутьмы лютеранского храма. На широкой стене передо мной – Христос в Гефсимане. Он молился, изображенный на тяжелом, мрачном, зелёном полотне.
	Бледный луч света выхватил из полумрака органиста. Справа от него помощник в чёрной рубашке перевернул лист нотной тетради. Музыка гремела, волнами отражаясь от кирпичных стен.
	Сосредоточенный на мелодии я закрыл глаза. Видение двух высоких скал посреди яркого, чистого неба родилось из тьмы. У их подножия медленно кружились серые вихри облаков, а в вышине сжигало себя солнце.
	Музыка, непрерывная и спокойная, резко изменилась. Ударил гром. Ветер усилился и с корнем выхватил из тела скалы дерево; оно полетело вниз, перекручиваясь в воздухе. Вихри облаков, чернея, взбирались по подножию скал.
	Впечатлённый тем, что увидел, я раскрыл глаза и медленно осмотрел храм. Казалось, что Бетховен встревожил только меня.
	Я взглянул на алтарь с картиной Христа, образ распался на бесформенные пятна. В лицо мне ударил ослепительный свет – это в храме зажглись фонари. Свет превратился в блики, музыка – в шум. Руки часто застряслись…

Так мало слов и так много работы! Какой же всё-таки неимоверный труд писать.

Мне кажется, что у меня началась мания. Мир стал красочным, ярким, и вместе с тем тревожным. Тускло-зелёные, банальные листья, за нашим окном, взрываются сочными полутонами. Я смотрю – и дух захватывает. Такое всё притягательное. Я даже скурил три пачки сигарет на пустой желудок. Ты знаешь, что я не сплю уже третью ночь, занимаясь “творчеством”. Всё, что я написал – коротко и смешно. Какой-то ученический полу-недоимпрессионизм. Например, вот ещё отрывок:

Зелёный мост, дома из камня и низкий берег спокойной реки, - их очертания, размытые сплошным дождём, я угадывал из окна квартиры на пятом этаже. Деревянная рама пропускала сквозь щели чуть тронутый холодом воздух. Низкое осеннее почерневшее небо тучами слегка задевало крыши и булькающие водосточные трубы. Серая вода быстро капала вниз и текла по вымощенному булыжником тротуару. На подоконнике лежала коричневая пачка сигарет, я вытащил из неё сигарету и закурил. Дым... Отчего же мне не сидится дома! Ну зачем меня тянет в холод и ветер?

И на это я потратил два часа своего отдыха! Мне нужно спать, сегодня ещё раз работать ночью. Я безрассудный в той же мере, сколь и бесталанный. Я никогда не напишу что-либо стоящее.
	Но самое безумное было написано после работы. Когда закончил, сразу понял – мания. Никогда не думал, что стану графоманом. Привожу фрагмент:

Колоброд

Густой, плотной массой непрерывно тянулись от года рождения долгие дни. Я стирал их из памяти подобно тому, как салфеткой стирают застывшее вещество. Вдоволь поколобродив вдоль кривых песчаных просёлков, решил я полями проса выйти в город. На пути по сенокосам и сеновалам серели сырые стога сена. Звенели колокольчики крестьянских коров. Ярко светило солнце с чистого синего неба. С шумом разливалась из рек на яры коричневая вода. Пели птицы почве...
	Пять лет минуло с тех пор как заколобродил, хватило на мой век подвалов и канав. Твёрдо решил я спать теперь в постелях. Заскитался колобродно! Перегнул, перетянул, перекрутил хрупкую петлю. Женщина нужна, жена, женитьба. Осталось только разыскать, за тем в китежный город и иду. Изношенной рваной одеждой свисает судьбина с плеч человека. И, петляя, сорит из себя темнотой. Криворотым срамником метелит ноша мои руки. Изухабистой равниной расстелился путь. Не туда свернул, заколобродил, заюкшался, изнемог по ласке и теплу. С пологого склона, там, где кончался лес, окинул я взглядом надежды свои и изморье. Неутешно стало, зарывисто залила печку жизни печаль. Доколе можно юдолить колобродно вдоволь, бля! Доколе!
	Светозарно сжигает себя солнце, только пусто в душнине моей. Тушканчиком юрким крадусь по полям из проса, ищу до Китежа путь. Измазаная грязью торговая телега попалась на пути. Окрикнул окликом мещанскую махину, вытянул руку, в небо палец протянул. Остановилась, задом ко мне поддала. Торговец калитку открыл:
- А вам куда?
- До Китежа движусь по просовым полям.
- Что?
- Доколобродился юдолями вдоволь довольно, в Китеж движусь. Женщину в жёны женитьбой желаю взять.
Пришпорила, отшвартовавшись, машина; уехала вдаль. Шёл я по серому плоскому камню, попавши под воду небес. Изголодался по пиву, хлебу и мясу.
	 Серыми сваями синий дом срамно стоял на дороге. Я вошел внутрь в него. Злыми глазёнками глазела из-за прилавка цыганка. Цветастая разная утварь била глаза, я начал читать чёрные буквы: “Глаз… глазир… глазированный сыр.. сырок… бля”. Вышли двое, схватили меня за лохмоты, начали дёргать, кричать; Долго, долго они меня обхаживали, били больно жердями живот. Приехала бело-красная махина, опять вышли двое, скрутили, связали меня. Много, много ехали по камню, спрашивали, кто я таков. Не мог им ответить, сам я не знал. Блестящей иголкой кололи плечо. Спал, спал, спал. Прыгала махина по кочками, камням. Проснулся, махина стояла у кованых чёрных ворот. Томно смотрели на меня эти двое. Тут тот, что сидел по правую руку, заговорил:
- Скажите, пожалуйста, какой сейчас год?
- Незнамо. Жизнью жил живой, как живу. Колобродил юдоли вдоволь довольной продолью пять лет.
- Хорошо. Сколько вам лет?
- От рождения Христова.
- Вы – Христос?
- От рождения его считаю годы земные. Убавляю тыщадевятисотдевяностотретий от рождения его – вот годы земные.
- То есть, это сколько?
- Тридцать два.
- Вам тридцать два?
- От рождения Христова.
- Всё понятно, спасибо.
Блестящей иголкой они опять укололи плечо. Вырубило, перекинуло в тьму.

Пиздец.