Напо

Глава девятая. Ночь в аббатстве Клюни

До Парижа оставалось еще два дня пути, когда у Буратино отвалилась левая нога. Это случилось на булыжной мостовой городка Макон — деревянный сустав просто выскочил из паза после очередного лихого прыжка через лужу.

Наполеон молча присел на корточки посреди улицы, загородив собой дергающегося товарища от взглядов прохожих. Он достал из кармана тонкую бечевку и маленький брусочек пчелиного воска, который берег для чистки пуговиц мундира.
— Не дергайся, балерина сосновая, — процедил он сквозь зубы, густо смазывая воском гнездо сустава. — Твоя анатомия оскорбляет мое чувство прекрасного. Кто так вырезает шарниры? Какой-то пьяный плотник с верфей Генуи.
— Ай! Осторожнее! — взвизгнул Буратино. — Там внутри мои лучшие опилки!
— Если бы там были мозги, ты бы не прыгал по лужам перед военной столицей Франции, — отрезал Наполеон. С силой вставив ногу на место, он туго перетянул колено бечевкой. — Вот. Теперь твоя поступь напоминает походку ветерана при Гохштедте. Хромай величественно.

К вечеру они добрались до стен древнего аббатства Клюни. Грандиозные руины готического собора возвышались над окрестностями, словно скелет спящего левиафана. Внутри пахло сыростью, голубиным пометом и веками.
— Переночуем здесь, — решил Наполеон, заглядывая в пустые оконные проемы. — Стены толстые, ветра нет. А вон та исповедальня послужит нам отличной крепостью. Главное — не наступать на могильные плиты, под ними может быть пустота.

Они развели крошечный костерок прямо между колоннами центрального нефа, используя обломки старых деревянных скамей. Огонь бросал огромные, пляшущие тени святых на облупившиеся фрески.
Буратино грелся, протянув ноги к пламени (ту самую левую ногу чуть подальше).
— Знаешь, генерал, — задумчиво сказал он, глядя, как искры улетают в звездное небо через пролом в крыше. — Когда папа Карло вырезал меня, он вложил мне в живот золотое сияние. Сказал, что это сердце куклы. Но я думаю, это просто кусочек фольги от сыра. Иногда, когда очень страшно, оно звенит.
Наполеон, сидевший напротив и чистивший ржавчину со своего единственного пистолета кусочком мела, замер.
— Сердце должно звенеть только в одном случае, — тихо произнес он. — Когда металл касается металла. Сабля о кирасу. Штык о штык. Монета о монету в подсумке солдата, идущего на жалованье. Все остальное — слабость. Выбрось свою фольгу. Она делает тебя мягким.
— Без нее будет скучно, — вздохнул Буратино. — И потом, если ее вытащить, мой нос станет короче. Папа Карло прибил его последним.

Внезапно где-то высоко под сводами раздался громкий хлопок крыльев. Огромная стая ворон сорвалась с верхних галерей и с жутким граем закружилась над их головами. Пламя костра затрепетало.
Наполеон вскинул голову. Его глаза мгновенно сузились, оценивая пространство. Он схватил горящую ветку и швырнул ее в темноту бокового придела.
— Окружают! — рявкнул он. — Они спустятся на нас сверху! Дерево, бери факел! Защищай наш левый фланг!
— Вороны?! — опешил Буратино, но послушно схватил палку с углями.
— Это не птицы! — голос Бонапарта гремел теперь под куполом, как орган. — Это австрийские шпионы! Они перекликаются звуками ночи! К бою!

Он метнулся к исповедальне, вышиб плечом прогнившую дверцу и начал лихорадочно выбрасывать оттуда истлевшие кости какого-то средневекового епископа.
— Помогай! — крикнул он. — Будем строить баррикаду! Используй ребра как засов!
Пока Буратино в панике собирал берцовые кости и черепа, стаскивая их к проходу, Наполеон уже стоял за перевернутой каменной кафедрой. В руке он сжимал пистолет, целясь в темную арку входа.
— Пусть только сунутся, — прошипел он. — Я положу половину Европы к своим сапогам, но этот неф им не взять!

Прошла минута. Другая. Никакие австрийцы не появлялись. Только ветер уныло завывал в разбитых витражах.
Наполеон медленно опустил дымящийся пистолет. Щеки его пылали. Он тяжело дышал, переводя взгляд с воображаемого противника на кучу священных мощей, которыми они забаррикадировали выход.
— Приступ прошел, — глухо сказал он, утирая лоб рукавом. — Рецидив Корсики. Там тоже все кричали по ночам.
Буратино осторожно выглянул из-за кафедры. На полу валялся епископский посох.
— Ну хоть трофей взяли, — философски заметил он, поднимая резной жезл. — Будет чем Карабаса лупить, когда вернемся.

Глава десятая. Почтовые лошади и цена билета

Утром аббатство показалось совсем мирным. Солнечные лучи пробивались сквозь пыль, делая видимым каждый кирпич кладки.
Наполеон сидел на поваленной колонне и считал медяки, добытые вчера вечером игрой в «три листика» с местным пастухом. Выходило ровно три ливра и двенадцать су.
— Этого хватит, чтобы купить пол-лошади, — мрачно констатировал он. — Или одну лошадь, которая умрет сразу за воротами города. Нам нужен дилижанс Париж-Лион. До Фонтенбло оттуда рукой подать.
— У меня есть идея! — воскликнул Буратино, блестя глазами. — Золотой ключик открывает любую дверь! Ой... то есть, я хотел сказать... театр! Мы можем дать представление прямо на паперти! История о деревянном мальчике, которого преследует злой бородатый директор театра! Народ любит сироток. Насуем полные шляпы монет!

Наполеон посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, каким смотрят на безнадежно сломанную гаубицу.
— Театр — это удел голодранцев, которые хотят казаться королями, — отчеканил он. — Мы пойдем другим путем. Путем государственной необходимости.
Он встал, подошел к деревянной коновязи почтовой станции, расположенной у дороги, и внимательно осмотрел свежую партию лошадей, только что смененных курьерской службой. Животные устало фыркали, от них шел густой пар.
— Видишь того гнедого мерина? — спросил Наполеон, указывая на самого крупного и крепкого коня. — У него легкая хромота на правую заднюю. Подкова треснула. Кучер этого еще не заметил, он слишком занят тем, что льстит начальнику станции. Через десять минут они тронутся в путь. Лошадь захромает всерьез примерно в лиге отсюда, у старого вяза.
— Ты хочешь украсть больную лошадь? — разочарованно протянул Буратино. — Генерал, это мелко. Даже для меня.
— Мы ничего не крадем, — усмехнулся Наполеон уголком рта. — Мы оказываем департаменту связи неоценимую услугу. Слушай диспозицию...

Через четверть часа почтовая карета стояла у обочины. Возница ругался на чем свет стоит, пытаясь понять, почему великолепный гнедой внезапно отказался ставить правую ногу на землю. Начальник станции охал и ощупывал копыто.
Из кустов вышел Наполеон. Одетый в свой единственный зеленый мундир, он выглядел воплощением официальной власти.
— Что здесь происходит? — властно спросил он, доставая из воздуха чистый лист бумаги и делая вид, что пишет протокол. — Почему задержка королевской почты? Вы препятствуете передвижению офицера, следующего по секретному предписанию Первого Консула!
— Помилуйте, господин военный! — взмолился кучер. — Скотина обезножила! Прямо беда!
— Это саботаж, — холодно заключил Наполеон. — За это полагается трибунал. Однако... учитывая вашу преданность короне, я готов закрыть дело. Забирайте эту падаль себе на мясо. А мы... — он небрежно махнул рукой в сторону стоящего поодаль Буратино, — ...мы займем места в карете. Время — деньги Республики. Трогай!

И прежде чем возница успел осознать, что его только что лишили лучшей лошади ради двух бродяг, щелкнул кнут, и тяжелая почтовая карета, скрипя рессорами, покатила по дороге на Париж, оставляя позади стены аббатства Клюни и растерянного начальника станции.

Глава одиннадцатая. Дилижанс, вши и геометрия власти

Почтовая карета оказалась тесной, как артиллерийский зарядный ящик. Внутри пахло застарелым потом, сыром «конте» и дешевыми духами. Кроме Наполеона и Буратино, пассажирами были: тучная торговка гусями с корзиной, от которой несло чесноком; провинциальный нотариус, брезгливо поджимающий губы; и монах-доминиканец, спящий сном праведника.

Буратино попытался было сесть на деревянную скамью поудобнее, но его левая нога, перевязанная бечевкой после ремонта в Маконе, предательски скрипнула суставом прямо над ухом у нотариуса.
— Сударь, извольте держать свои протезы при себе! — взвизгнул юрист, шарахаясь в угол. — Я везу документы государственной важности, а вы тут устраиваете плотницкую мастерскую!
— Это не протез, это оригинал! — огрызнулся Буратино, пытаясь прикрыть нос колпаком. От запаха гусиного жира его сосновая голова слегка кружилась.

Наполеон сидел неподвижно, словно высеченный из камня. Он забился в самый темный угол кареты, подобрав колени к груди. Его глаза были закрыты, но веки мелко дрожали. Он не спал. Он считал.
«До Парижа сто двадцать лье. Средняя скорость почтовой кареты с плохой лошадью — четыре лье в час. Если колесо не сломается на рытвине... В Париже сейчас сидит Директория. Баррас — жирный павлин, любящий актрис. Сийес ненавидит всех. Франция беременна бунтом, ей нужен скальпель...»

К вечеру первого дня пути их попутчики начали чесаться. Сначала тихо, затем яростно, раздирая воротники до крови.
— Клопы! — взвыл нотариус, вскакивая. — Господа, нас сожрут заживо! Остановите карету! Я сойду!
Торговка гусями охала и крестилась, ее двойной подбородок багровел.
Монах открыл один глаз, лениво перекрестил воздух и снова погрузился в дрему.

Наполеон медленно открыл глаза. Он посмотрел на паникующего юриста, затем на потолок кареты, где в щелях между кожаным верхом и деревянным каркасом действительно копошилось нечто темное.
— Садитесь, мсье, — произнес он ровным, гипнотическим голосом. — Вы никуда не выйдете.
— Как вы можете быть спокойны?! Они пьют нашу кровь! — нотариус был близок к истерике.
— Потому что они глупцы, — отрезал Бонапарт. — Кровь пьянит. Пьяный враг теряет бдительность. Запомните правило номер сорок семь полевого устава: если тебя кусают насекомые, считай это рекогносцировкой противника перед генеральным сражением. Пока они жрут ваши жирные шеи, они не смотрят на мой дорожный мешок. А в моем мешке...

Он многозначительно замолчал и похлопал рукой по ветхой холщовой суме. Нотариус мгновенно побледнел, вообразив там либо голову мятежного генерала, либо чумные одеяла, и рухнул обратно на скамью, боясь дышать.
Буратино восхищенно толкнул Наполеона локтем:
— Гениально! Ты наврал ему про головы? Можно мне тоже сказать, что у меня в животе вместо опилок живет ядовитый паук?
— Сиди смирно, — шикнул на него будущий император. — И перестань скрипеть. Твой аккомпанемент нарушает мою концентрацию. Мне нужно рассчитать маршрут коронации, а ты бренчишь, как расстроенная мандолина.

Глава двенадцатая. Фонтенблоский лес

На рассвете третьего дня карета со скрипом въехала под сень вековых дубов Фонтенбло. Возница остановил лошадей у дорожного столба. Дальше дорога на Лион уходила прямо, а тракт на Париж сворачивал направо, петляя через королевские охотничьи угодья.
— Приехали, господа бродяги, — буркнул кучер, открывая дверцу. — Моя смена кончилась здесь. Дальше пешком. До Версаля еще десять километров.

Они выбрались наружу. После духоты экипажа утренний воздух показался сладким. Роса серебрила траву, где-то далеко трубил олень.
Наполеон спрыгнул на землю, потянулся так, что хрустнули суставы, и критически осмотрел свой зеленый мундир. Мундир умер: обшлага висели лохмотьями, пуговицы (кроме одной, которую он перекусил ниткой) исчезли, а сукно лоснилось от дорожной грязи.
— В таком виде нас арестует первый же патруль муниципальной гвардии, — констатировал он. — У парижских сержантов нюх на нищету. Нам нужны деньги. Настоящие ливры, а не те фантики, которыми расплачиваются в провинции.

Буратино выпрыгнул следом, размял затекшее дерево и с наслаждением вдохнул запах хвои, напомнивший ему родные края.
— Деньги? — переспросил он. — Генерал, смотри.
Он указал длинным пальцем вглубь леса. Там, среди папоротников, виднелся просвет. Просвет правильной геометрической формы. Прямоугольник.
— Егеря короля, — нахмурился Наполеон. — Охотничий домик. Заброшенный. При Людовиках там держали свору борзых, теперь там держат плесень.
— Идеальное место для засады! — глаза Буратино загорелись. — Там наверняка есть кладовая. Где кладовая, там окорока. Где окорока, там серебро, которым платят егерям! Мы возьмем ровно столько, чтобы купить тебе приличный парик, а мне — новую азбуку с картинками.

Наполеон задумчиво потер небритый подбородок. Он смотрел на охотничий домик, и в его голове щелкали невидимые костяшки счетов.
— Засада — это слишком шумно, — наконец сказал он. — Шум привлекает внимание линейной пехоты. Мы пойдем другим путем. Путем дипломатии.
— Ты хочешь постучать и попросить хлеба? — изумился Буратино.
— Я хочу представиться инспектором Лесного ведомства Республики, — хищно улыбнулся Наполеон, поправляя остатки своего воротника. — А ты будешь моим секретарем-переводчиком. У тебя лицо иностранца. Говори только «Ja», «Si» и размахивай руками. Главное — делай серьезное лицо. Сумасшедших и иностранцев боятся все государственные служащие. Вперед. Посмотрим, сколько стоит страх чиновника перед проверкой из столицы.

И маленький генерал, чеканя шаг босыми ногами по лесной тропе, двинулся к домику, волоча за собой деревянного подчиненного. Над Фонтенбло вставало солнце, освещая путь двух авантюристов, которые шли завоевывать Францию с пустыми карманами, но переполненными амбициями.