новый день

	Я люблю думать о том, что всё это скоро кончится. Когда иду, например, по улице и вижу неиссякаемый поток машин, мне кажется, что все они едут в ад. Люди заняты растянутым во времени самоубийством, это ясно как день. Мне кажется, что я сполна познал все формы человеческого существования: об этом говорит мой жизненный опыт. Человек, идущий по улице одинаков мне, мы с ним во всём похожи. Мы похоже родились, разрывая несформировавшимися конечностями утробы наших матерей, мы похоже умрём, задыхаясь от физиологических процессов, переполняющих бледные тела. Это внушает спокойствие: связь всего со всем; его материальность и одинаковость. Различны только детали.
	Мне до безумия больно, когда встаёт солнце и начинается новый день. По складу ума я похож на вампира. Лучи, такие яркие, убивая тьму, создают странное ощущение тревоги, когда смотришь на них, просыпаясь. Понимаешь: “Я ещё жив”. Я хватаю лучи солнца руками, я пытаюсь порвать их нити в воздухе, но они, как струя воды, которую режешь ножом, возвращают свою форму стоит только убрать руку. Лучи поднимают пыль в комнате, делают её осязаемой, этим они намекают на смерть: “Посмотри, что от тебя останется” – сказали бы они, если бы могли говорить.
	Большинство своей жизни я провёл в темноте, именно этим мне нравится ночная работа. Люди жалуются мне на свои компьютеры. Я советую им перезагружать их. Они радуются, словно дети, если машина заработает после того, как они нажмут на большую кнопку у своих системных блоков. Тупее этой работы только работа курьером, но хотя бы не нужно выходить из дома. Я работаю в техподдержке и единственное, что я понял так это то, что я ничего не умею. Мой отец меня ничему не научил: ни делать что-либо руками, ни мыслить, ни контролирвовать свои чувства. Я – червь-паразит в венозной системе цивилизации. Всё чаще я думаю о том, что существуют работы, единственная цель которых – выплачивать что-то наподобие пособия по умственной отсталости. Я, без сомнения, работаю на такой. Моя работа – особая форма пособия или безусловного основого дохода, если пожелаете, возникшая в России по причине того, что без работы здесь не выжить.
	Я – червь в мочеполовой системе общества. Машина по переработке денег в мочу. Те копейки, что мне платят, я сливаю в унитаз. Иногда я поливаю кусты, иногда стены домов. Город, в котором я живу, проссан весь до последнего кирпичика. В Париже, например, установили писсуары на каждом углу дома. Здесь же сделали арки и неприметные входы во дворы, единственная цель которых, как мне представляется – служить укрытием для тех, кто справляет нужду.
	Недавно во мне появилось непреодолимое желание выкинуть все свои вещи, а их очень мало, на помойку. Двое штанов, четыре футболки, множество рваных носков, ноутбук и книги – всё, что у меня есть. Сначала аккуратно сложить всё в большую коробку, потом вынести к контейнерам и хаотично раскидать по всей мусорке. Книги мелко-мелко порвать на неподлежащие восстановлению лоскутки. Ноутбук растоптать ногой, одетой в дешевые кеды. Снять кеды и выкинуть их тоже. Остаться стоять голым, ожидая санитаров. Санитары скрутят меня и свяжут руки. “Зачем вы это сделали?” – спросит меня врач, которого я увижу в лучшем случае в следующем месяце. “Хотел уничтожить что-нибудь уродливое” – отвечу ему я.
	Ночь сменяет день с непреодолимой жестокостью. Как бы я хотел остановить течение времени, чтобы только смотреть в окно и быть одному. В сущности, я беспредельно одинок, но и этого одиночества мне мало. Я люблю быть один и непременно в темноте: такой, чтобы ничего не было видно, кроме уголька сигареты. Жестокость, заключенная в смене времен дня, проявляет себя в предсказуемости.
	Я пытаюсь представить какими были люди сто или двести лет назад. Суровые, они строили зародыш нашего мира. Знали ли они во что превратится их творение? Нечто жалкое и бесформенное – таков облик современности. Волосатая и потная рука горного рабочего хватает инструмент и бьет сталью камень. Преодоление обоюдного сопротивления одинаково жестоких субстанций – то, из чего возникал старый мир. Воля человека была противопоставлена природе и, в конце концов, она победила. “Против чего противопоставлена моя воля? Что я преодолеваю?” – думаю я каждый раз, сажаясь на толчок. Моя воля может быть противопоставлена только моему бессознательному и я проигрываю в этой битве. Не из-за того, что сопротивление одного сильнее сопротивления другого, но наоборот, потому, что два борющихся начала одинаково ничтожны. Сам принцип борьбы превратился в нечто скользкое и бесформенное, потерял свою воинственную и яростную сущность. Борьба противоположностей сейчас – это перекидывание одной ассоциации в другую в хаотичном мессиве жидкого, расползающегося по швам сознания.
	Меня утягивает в бессмысленные, но яркие сны. Это из-за того, что я пью нейролептики, мешая их с бухлом. Сны чаще всего, как и моя жизнь, тревожные и устрашающие. Иногда я боюсь засыпать, ведь неизвестно, что может присниться. Умом я понимаю красоту тревоги, но так страшно вновь и вновь видет её разнообразные проявления ночью. Всякий раз она умудряется испугать с новой, неожиданной стороны. И когда тебе кажется, что видел всё, она бьёт по тебе с новой силой.
	Правы были те творцы, которые видели в корне созидания бессознательное. Чем ближе к тебе сон, тем мощнее в итоге твоё произведение. Сон – бесконечный источник вдохновения. Сюрреалисты пытались черпать из близкой ко сну противоположности – из галлюцинаций, вызванных его отсутствием. Творить, разрушая психику – это их девиз. Процесс творчества заключен в процесса разрушения. Ты творишь только разрушая. Не важно что: себя или окружающие тебя вещи. Когда всё разрушено до конца, творить больше нечего и не из чего. Моя психика, безусловно, тотально разрушена. Поэтому я не могу творить: я могу только описывать руины, насколько они вмещают меня. Но, к счастью, красота не чужда руинам. В руинах констатируется разрушенное как факт. Руины – это единство формы и содержания. Они олицетворяют как раз тот эстетический принцип, который утверждали русские философы революционных времён.
	Что же может возникнуть из руин? Осколки, кирпичи, фрагменты. На разрозненном и потерявшем связь я строю сейчас своё созерцание. Так это больно! Но по-другому уже нельзя. Я растерял свой бетон, эту серую слизь сознания, на постройку хрупкого замка, который разрушается с первым лучом света. И как я ни пытался эти лучи ловить – в сущности присвоить их себе – у меня никогда не получалось. Свет неуловим, в отличие от тьмы. Тьму ты ловишь всем своим телом, свет – только глазами. Ночь пропитывает всё, к чему она прикоснётся. Так выходи же во дворы, как только она воцарится. Накупи себе бухла и скитайся по городу. Тебя могут ударить по голове трубой, тебя может зарезать случайный прохожий. Но разве не этого ты так страстно желаешь?

	Пьяный я иду ночью по улице. Так тихо, что только моё дыхание разносится в глуши дворов. Нет никого в мире, кто бы разделил со мной этот абсурдный мистицизм. Мои глаза сверкают, рот искажен в безумной усмешке. Если меня кто-нибудь встретит, то примет за городского сумасшедшего и будет прав. Со всех сторон доносятся вопли: это убивают людей. Безумная толпа вслед за мной выбежала из домов, побросав открытыми двери. В руках у каждого был нож. Но рядом со мной никого нет, я одиноко иду по проспекту, хотя отчётливо слышу вопли. Голос сказал мне: “Ты – Гарун ар-Рашид. Прямоидущий” – поэтому я иду, никуда не сворачивая в направлении центра города. Моё тело разукрашено странными уродливым татуировками, которые я делал, вдохновившись строчкой Рембо. На шее у меня криво выведено мелкими буквами так, что похоже на след от петли, стихотворение Жильбера-Леконта. Когда-то давно я воображал себя наследником проклятых поэтов, но доводил их проклятость до абсурдного конца, я был мёртвым поэтом.
	Я шёл ночью и надо мной сверкало чёрное солнце. Оно не отбрасывает лучей, и потому вселяет не тревогу, но радость. К чёрному солнцу я шёл, прямоидущий, по пустынным улицам, наполненным криками ежесекундно убиваемых людей. Мир разделился надвое: в одном из них я был ар-Рашидом, в другом оставался собой. И первый мир начал меня атаковать. Казалось мне, что в меня вонзаются сотни ножей, что обезумевшая толпа обливает меня отходами, что я иду к чёрному солнцу по дороге из роз. Во втором мире я просто шел по городу пьяный, потея. И боль, которая казалась мне ножами в галлюцинациях, была вызвана несварением в желудке из-за пива.

	В одном из снов, я получил эзотерическое знание о Христе. Я увидел его распятый образ столь отчётливо, что он стал физически осязаемым. В нём воплотился метафизический бунт против Империи – не просто Рима -, который уничтожил собой тысячелетнее здание великой культуры. Уничтожение случилось за счёт боли – акта распятия, духовного самоубийства Христа.
	Во сне я был крест, покрытый кровью. Он высился над холмом, к которому я шел сквозь пустыню, укрываясь от пронизывающего ветра. Ветер пробирал до костей. Светило яркое израильское солнце и во рту чувствовался песок. Я был одел в выцветшие лохмотья. Они не до конца закрывали мою наготу. В пустыню я пришел за сарронской розой: она растёт только в этой местности. Роза из Саррона нужна была мне для алхимического обряда. Тогда я пытался вычленить из мира любовь, сделать её субстантивной, путём взаимного уничтожения роз и лиллий в смеси из песка и воды – глины, из которой Бог создал человека.
	Я увидел кровавый крест и направился к холму, на котором он стоял. Дальше сон оборвался и меня выкинуло в освещённый утренними лучами мир. Сразу стало тревожно. Я лежал на кровати, размышляя об увиденном. Всё смешалось во едино: алмихический обряд, пустыня, розы, крест, кровь, устрашающая тревога сна. Сначала мы распяли его, выполняя приказ Творца, затем мы съели плоть и кровь Христа, выполняя его последний завет. В осознании этого я ощутил неимоверную боль и почувствовал страх: человеческое монструозно. Человеческое требует крови и плоти себе в жертву. Искупление приходит только через убийство невинного, но и это невинное обретает силу в своей смерти.