Reckless Wizard

Год 1505 эпохи Бесконечной Благодати, Серватретур, дюжница Аш, день химеры.

На залитой светом террасе инсулы[1] свой день начинала семья Карпентьеро.

Первыми просыпалась пожилая матушка Кьяра, в девичестве знаемая как Кьяра Тесситоро, а также бойкая и мудрая жена младшего сына, Челеста Молинаро. Женщины, позёвывая и наводя утренний марафет, медленно тянулись к общей умывальне, а затем и кухоньке, обмениваясь короткими приветствиями с прочими жёнами и матерями их скромной инсулы на десять семей.

— Доброе утро, сеньора Росси. Слышала, трудились над третьим? Эх-х, где же молодость моего доброго Давиде?

— Утро, сеньора Бианчи! Никак не могли наслушаться? К дюжнице обязательно помолюсь за здравие Давиде.

— А видели ли вы старшую   сеньориту Карпентьеро? Года идут, а она всё хорошеет. Скоро не останется ни одного порядочного ремесленника во всей Столице, достойного её руки!

— Вы правы, сеньора Ферро. Мои дочери были обласканы Наррум, а сыновья Рейко. И вам желаю, чтобы сеньорита Ферро получала меньше благословения Рейко. Ах как сладко она пела вчера в час Инса.

Весёлое щебетание замужних женщин же обязательно приводило к тому, что их средние и ещё не замужние старшие дочери с трудом продирали глаза после долгих прогулок по Viale Gemelli и горячих танцев под звёздным небом. Крепкое вино и горячие юноши восполняли их энергию, потому они, скромно повязывая платки вокруг пухнущих голов и обмениваясь с подругами обещаниями о бурном продолжении, помогали «матушкам» и «коньятам». Аврора Карпентьеро, живая милая девочка с острым разумом и языком, что был ещё острей, затягивала густую копну чёрных волос в узел. Мужчинам разрешалось ещё немного дремать, отдавая свои грёзы малым божествам и духам, в обмен на здоровье и силы.

— Свидетель мне Отец Небесный, я чувствую, зиетты, как хорошо вы мыли бидоны. Так чисто, что даже моим молодым косточкам досталось.

— Ну-ну, Аврора. Ты хочешь, чтобы тебя называли Бедствием Небесным как твою скромную матушку?

— Нет, матушка. Я хочу быть Бедствием Небесным для всех, кто так хорошо моет бидоны.

Следом начинали просыпаться «вторые сыновья». Пришлые мужья, что женились на младших дочерях. Проходя в кухню, они обязательно целовали своих избранниц, заставляя их неловко краснеть и отмахиваться, а затем отправлялись в большую общую залу, где мальчишки газетчики уже выкладывали новые газеты.

— Порт опять несёт убытки. Что вы думаете по этому поводу, сеньор Мураторе?

— Портом управляет собор гильдий из «Свободных Мореплавателей», «Свиньи и Ворона» и «Конфуса». Я скорее готов прямо сейчас проглотить свои молотки и наковальни, чем поверю, что они действительно несут хоть какие-то убытки, сеньор Пеллетьеро.

— Извольте, сеньоры, соглашусь-с с сеньором Руфино. Залётный Веласкес уже вцепился в пристань, а его набожная супруга-ворона обеспечила капитал для производства новомодных эфиродинамических nave-mercantile. Забавно, что Веласкес отказывается от парусов, не так ли?

Воздух наполнялся запахами варящегося кофе и корзины со свежей выпечкой. На подобный чудесный аромат подтягивались младшие сыновья, будущие наследники ремесленных династий и просто отличные мужи и сыновья. Первым внутрь общей кухни пришёл молодой и поджарый Сандро Карпентьеро. В хитрых карих глазах играл огонёк лукавства, а на чувственных губах застыла блаженная улыбка. Обняв свою прекрасную супругу, он поцеловал затылок и прижался щекой к её щеке. Челеста недовольно дёрнулась ухватившись за мужское достоинство мужа, от чего молодец рассмеялся и отошёл подальше.

— Сеньор Карпентьери! Утро доброе.

— Сеньор, доброе утро.

— Утро доброе, сеньор.

Остальные молодые мужи не были настолько бесцеремонными как этот, потому лишь одаривали жён скромными поцелуями в щёки и отправлялись к «старшим» в обедню, обсуждать политику и последние новости. Сандро же не спешил, наблюдая за уверенными движениями собственной супруги, он мечтательно напевал популярную ныне в городе мелодию, о молодом доже Джиованни. Пьеса была особенно популярна, ведь рассказывала о том, как героя-любовника настиг гнев божества, отправившего молодца прямиком в Бездну за его лихой характер.

— Любовь моя. Ты и сегодня прекрасна, как ласковое весеннее солнце. — Даже голос его был ближе к изнеженному и чувственному любовнику, чем наследнику династии плотников. Молодецкие усы и лёгкая бородка подчёркивали его красивое лицо, а здоровый загар делал его больше похожим на странствующего песенника. Челеста тяжело вздохнула и повернула свою аккуратную светлую головку. — Я благодарю Отца Небесного, что он даровал мне честь быть твоим супругом.

Другие жёнки смущённо хихикали. Их мужья были куда косноязычней, да и выражали любовь более пуританскими методами. Сандро же, будучи убеждённым последователем Ифе[2], не стеснялся выражать свои чувства к супруге. Не только словами, но и действиями, разумеется. Сеньора Карпентьери посмеивалась, наблюдая за любовью своего младшего сына к супруге. Челеста притянула мужа за сорочку, чувственно поцеловала в губы и лишь затем выпустила его из своих рук, позволив тому заниматься своими делами и дальше. Сандро аккуратно отошёл к своей матушке, Кьяре, аккуратно поцеловав в щёку.

— Эх-х, моему Феделу есть чему учиться.

— Сегодня, Уго будет трудиться над третьим ещё сильней, я уж позабочусь…

— Сеньоры, не забывайте про завтрак!

Лишь затем просыпались дети и глубокие старики. Кормилицы и матери убегали следить за младенцами. Дети постарше же поднимались, чтобы отправиться на учёбу, в храм или к ремесленникам, у которых они были подмастерьями. Из сенакулы[3] Карпентьери вышли четверо. Старший сын Флавио, еле понимая, где же находятся умывальни, вёл за руку среднюю сестру Агнесу. У младшего же Фаусто, на руках была малышка Каллисто. Остальные дети тянулись за ними, шутя и хныкая. Особенно очаровательная малышка, ровесница Каллисто, потянула ручки к Фаусту, еле держась на ногах.

— Верьх!

— У меня заняты руки, Пипи.

— Кхь. Верьх!

— Вот, возьми и пойдём.

Черноволосый и голубоглазый Фаусто схватился за крохотную ладошку и потянул малявку Пипи, лет пяти-шести, к умывальникам. Старшие ребята уже обсуждали тонкости работы подмастерьями и проклёвывающиеся округлости послушниц. Разумеется, половине из них придётся жениться на тех, кто живёт в других инсулах, а может даже и на тех, кто сейчас мыл лица вместе с ними. Флавио, умывший и себя и Агнесу, обратился шёпотом к одному из ребят. Долговязый рахит кивнул и почапал куда-то в непонятном направлении. Детишки двинулись в столовую, когда как братья Карпентьеро слегка задержались. Пятилетняя малютка Агнеса шмыгнула носом и окончательно проснулась. От матери ей достались потрясающие светлые волосы, а от отца озорные чёрные глаза. Даже сейчас было понятно, какой же невероятной красавицей она вырастет через десяток лет.

— Поди к папке, возьми у него близнецов на пожрать. Сегодня я возьму кота.

— В прошлый раз ты брал кота, Флави. И до этого ты брал кота. Сегодня я возьму кота, у меня опять болят руки.

— Я тренируюсь в легион, Фау, а ты учишься на мейстера библиотеки. Вот у меня болит вообще всё, а тебе надо просто научиться писать обеими руками.

Братья ещё долго спорили, не выходя из купальни. Фаусто с болезненной ясностью осознавал, что брат надаёт ему тумаков или у него получится забрать кота, который должен был сегодня принадлежать самому Фаусту. Флави был отличным старшим братом для своих сестёр, но для своего единственного брата он был жестоким и справедливым. В основном жестоким, ведь на него выпала доля Первишника[3](Закон о призыве первых детей в Легион.). Нахмурив красивые светлые брови, старший брат закончил спор. Руки Фауста начало тянуть ещё сильнее. Сегодня он будет жевать что-то очень хреновое.

— Флавий Карпентеррий, Теодорий Ломбардий, Силиний Сарагатий. Готовность пять минут.

Громкий голос кампигена раздался за окнами инсулы, призывая первенцев к тренировкам. Флавио устало вздохнул и обнял младшего брата, вдыхая запах мыла и летних простыней. Поцеловав его в макушку и взглянув в глаза, старший Карпентьери отчётливо проговорил.

— Фау, будь молодцом. Вечером сходим к фонтану близнецов, посмотрим на твои руки. Учись прилежно, братишка.

И именно с этими словами он с силой прихлопнул того по плечу и двинулся к кампигену. Очередной долгий день семьи Карпентьеро начинался также весело, как и всегда. Фаусто, потирая ушибленное плечо, медленно двинулся к отцу. Тот уже весело что-то обсуждал с престарелым сеньором Мураторе, тугоухим артритиком. Сесилио Мураторе переспрашивал у Сандро слово за словом, заставляя Карпентьеро ухохатываться из раза в раз.

— Отец, позволь…

— Конечно, Фау. Флавио уже сказал, что сегодня ты опять согласился отдать ему кота. Держи. Передавай привет мейстеру Фуггеру.

Разумеется, Флавио опередил его, потому всё что досталось младшему брату, это десяток белых круглых камешков. Вместо сладкой булки или копчёной курочки он будет жевать овсяные кружки. Руки тянуло всё сильнее, а сам он с какой-то пугающей ясностью ощущал лёгкое раздражение отца по отношению к себе. Каждый день он всё лучше понимал эти немые знаки. Нет, его улыбка осталась прежней, да и он сам всегда с любовью говорил со своими детьми. Фаусто понимал, что он был мужчиной семьи. Ему нужно было быть сильным, ради своих сестёр и матери. А когда Флавио уйдёт в легион, нужно будет быть сильным и для отца.

— Дитя, ты опять строишь эту морду. Улыбнись, всё будет хорошо!

Отец растрепал его волосы и поцеловал в макушку. Руки заболели сильнее, а в комнате стало пахнуть ароматами, которые тут никак не могли очутитьс. Какие-то цветы, морская соль и ещё что-то. Копоть? Гарь? Когда Сандро разжал хватку и отпустил сына, запах магическим образом пропал, а боль в руках стала куда слабее. Стоило начать двигаться к Magna Bibliotheca, иначе он просто не успеет на занятия мейстера. А каждый раз когда Фаусто опаздывал, мейстер Фуггер заставлял его переписывать труды до имперских философов до самого позднего вечера. Старые термины и сильные слова заставляли мозг мальчишки, единственной мечтой которого было веселиться с друзьями и есть вкусную еду, чесаться изнутри, оседая в памяти.

Рассветное летнее солнце освещало каменные улицы Аэтерны. Многочисленные инсулы Ремесленного Района оживали после сна, изрыгая из себя первенцев и младших детей, стремящихся к собственным мастерам и мейстерам. Цокот каблуков сапог и шорох подошв сандалий тянулись в различные районы города. Аэтерна начинала свой долгий день трудов и работ. Молодые девы, первенцы своих семей, тянулись к двенадцати храмам, готовясь отдавать свои жизни служению Звёздным Богам, тогда как сыновья, под чутким присмотром и твёрдым витисом кампигенов бежали в Солдатский Район. Работяги и ремесленники садились в быстрые войтуры[4], споро доставляющие их в различные районы. Граждане же богаче двигались на индивидуальных экипажах, самоходных и запряжённых феноменальной красоты ездовыми животными всех цветов и размеров.

Ноги же маленького Фауста неловко шлёпали к самой крупной библиотеке на континенте. Мраморные колонны поддерживал фасадную террасу из гранита, а большие ониксового цвета камни заставляли мальчишку царапать ладони, стараясь унять зуд и ломоть в них. Белые полосы уже давно превратились в шрамы, хотя мать и просила его быть осторожнее. Каждая из двенадцати обязательных колонн изображала одного Зверя Хранителя. Формы их были настолько близки к безупречности, насколько камень мог воплотить её в реальности. Каждый из зверей, живой и динамичный, чуть ли не выпрыгивал на наблюдающего, частенько пугая приезжих своим огромным размером и детализированностью. За три года подмастерьем мейстера, он уже успел привыкнуть, но в первый раз Фаусто громко плакал, лишь взглянув на разъярённую пасть Сцилицет[5].

Пройдя внутрь, ножки мальчишки зашагали сперва к кельям инициатов[6]. Там он встретился с самым первым монстром за сегодняшний день. Ему придётся выскользнуть из своей мягкой шерстяной туники и шосс и залезть в отвратительный колючий подрясник. Он чесался и кололся, но каждый инициат-писарь был обязан носить такой. Залезая в этот костюм, мальчик размышлял. Почему же его заставляют учить и читать такие разные и сложные книжки? Другие инициаты его возраста, совсем мальчишки, изучают «Начала» Бония Фамия и «Дэ лингва Аэтерия» Маркия Теренция. Наивный Фаусто полагал, что прочитав и зазубрив эти книжки, он будет отдыхать и расслабляться. Долгий год у него ушёл на изучение, а по итогу его наградой оказались не весёлые игры и сладости, но кривая ухмылка мейстера и огромный том «Метаэмпиреи» Платия Аристокрия.

— Доброе утро, сеньора Марлен.

— Доброе утро Фауст. И правильно говорить фрау Хоффман

Но больше всего его раздражало, что женщина-наставница постоянно называла его Фауст, а не Фаусто. Ему очень нравилось его имя и когда неприятная пухлая южанка вот так коверкала его, мальчишка постоянно раздражался. Он кивнул и извинился, а затем скользнул в небольшие кожаные сапожки. Единственный элемент его наряда инициата, который ему действительно очень нравился. Мягкая подошва не издавала никаких звуков, пока мальчик медленно шёл к своему наставнику. Проходя по запутанным коридорам, оканчивающимся тупиками тут и там, он смог добраться к келье мейстера-библиотекаря Фуггера за считанные минуты. Это была его маленькая гордость, как быстро он запомнил пути в этом тёмном и холодном месте. Иногда, он собирался с другими инициатами и пугал проходящих девчонок, за что фрау Хоффман их всегда потом наказывала. Руки тянуло сильной и тупой болью. Фаусто постучал.

— Мальчик мой, входи.

Хриплый голос старого мейстера отражался от стен и потолка полупустой кельи, от чего неподготовленному могло показаться, что внутри сидит преступник, а окружает его клетка. Ещё до того как он прошёл внутрь, Фаусто увидел перед глазами простенький стол и стул, магическую свечу, крохотный, постоянно затопленный камин, кровать, на которой с трудом поместится даже один мейстер и непременное изумрудное автоперо. Единственный предмет роскоши во всей комнате. Дверь открылась и видение мальчишки оказалось реальностью. Но сегодня перед мейстером, глубоко погружённым в собственные мысли над очередным сложным трудом с названием «Über die Natur der Dinge » от неизвестного Филиппа Хохенхайма, лежала небольшая баночка. Внутри было что-то прозрачное и живое. Совершенно точно живое!

— Мейстер Фуггер, папа передаёт вам привет.

— Ах, милый Сандро. Спасибо, Фаусто. Передавай привет и отцу. Но сейчас, будь добр, присмотрись. — Мейстер указал на небольшую баночку перед собой. Фаусто изначально догадался, что эта гадость будет каким-то образом задействована в сегодняшнем уроке, потому не слишком удивился. Осторожно подойдя ближе, мальчишка наконец увидел, что в баночке из прозрачного зелёного стекла шевелилось что-то прозрачно-бежевое, похожее на сгусток крохотных точек и палочек. — А теперь, дитя, коснись существа внутри.

Мальчика аж передёрнуло от отвращения. Одна мысль о том, что он возьмёт в руки что-то настолько жуткое и чужеродное было неприемлемо. Ровно до того момента, пока он не увидел, как это «жуткое существо» оказалось в руках самого мейстера. Оно почти не двигалось, то ли затаившись, то ли готовясь сожрать старого и немощного библиотекаря. Фаусто протянул собственную руку и тыкнул в нечто указательным пальцем. Тупая тянущая боль отступила, от чего мальчик чуть не воскликнул, удивившись внезапным переменам. Бессознательно, он начал мять существо ладонями, катать его вдоль предплечий и даже тереть сами плечи. Везде где проходила крупная сопля с примесями, боль отступала, как и не было её. Мальчик, впервые за всю это дюженницу улыбнулся искренне, и глубоко склонился перед своим добрым учителем, даже не обратив внимание на то, что теперь начали покалывать его ноги, от самых пальцев и до пояса.

— Спасибо вам, мейстер Фуггер! Вы действительно нашли лекарство, как и обещали. Спасибо большое-пребольшое!

Но его добрый мастер не спешил принимать благодарности своего юного ученика. На его лице застыла странная полуулыбка, не выражающая до конца ни одной эмоции, что была бы знакома самому Фаусто. От него одновременно ощущалась и радость, и замешательство и глубокие сомнения, как у учёного, открывшего нечто неведомое в таком месте, где неведомого просто не могло существовать. Фуггер сверился с крупным томом, затем со своими записями и, наконец, обратился к своему протеже.

— Мальчик мой, напомни, пожалуйста, как давно ты страдаешь от этих болей?

— Мейстер Фуггер, сколько себя помню. А до того момента маменька и папа рассказывали, что я часто и долго плакал при рождении, так что болел я всегда, наверное. Но теперь ничего не болит, мейстер! Это вы в книге «О природе вещей» прочитали об этих сопельках?

Мейстер удовлетворённо кивнул своему ученику, неплохо выучившему юго-восточное наречие. Мальчишка был непоседлив и ленив, но его интеллекту могли позавидовать и более старшие неофиты. Ему не хватало лишь усидчивости и цели. Которую, по его собственному мнению, мейстер сейчас и нащупал. Отложив перо и отняв заметно потемневшую соплю у инициата, Фуггер улыбнулся и указал на новый труд, лежащий на краю его стола. Грозная обложка гласила «Rosenkranz der Philosophen» от некоего Арнальдия Виллановиа, а количество пыльных и дряхлых страниц подсказывало, что это будет его занятие на ближайшую дюженицу.

— Если к первой звезде ты сможешь назвать мне свойства двадцати металлов, то я отвечу на два твоих вопроса, дитя.

Это было последнее что сказал мейстер Фуггер, прежде чем начал напевать одну из мелодий популярной сейчас истории о Джиованни. Всё же, Столичная мода не обходила стороной даже такого затворника как Фуггера, прибывшего сюда с далёкого и холодного Юга. Тяжело вздохнув и обтерев липкие от слизнюка ладошки о подрясник, Фаусто аккуратно взял древний том в руки, обречённо скрючившись под его внушительным весом. Мейстер, не замечая страдания собственного ученика, продолжал записывать материалы сегодняшней общей лекции, но затем остановился и притянул к себе небольшую бумажку для письма.

— Погоди, Фаусто. — Расчеркав что-то своим аккуратным и лаконичным почерком, мейстер сложил конверт, засунул письмо внутрь и достал из кармана собственной рясы печатку. Капнув несколько капель воска, дабы запечатать письмо, Фуггер приложил крохотную печатку к раскалённому сургучу. Наутилус, на панцире которого было выгравировано «Conservare et Augere», теперь взирал на окружающих своим крохотны глазом. — Передай, пожалуйста, мейстеру Буайе это письмо.

Привыкнув к причудам собственного наставника, Фаусто лишь кивнул и отправился к западному амбулатию[7], вотчине мейстера-архивариуса Фабриса де Буайе. Зачастую, строптивый и едкий толстяк гнал каждого, кто не был его личным подмастерьем или почётным гостем, стоило им перейти порог его «владений». Мальчик был уверен, что с печатью библиотеки он точно не будет бит. А если будет бит, то мейстеру придётся оч-чень несладко! Ведь он будет кричать, плакать и капризничать, пока тот не разрешит ему не читать страшную и толстую книжку.

Ступая от одного тайного прохода к другому, одинокий мальчишка всё чаще оказывался далеко не одинок. Другие инициаты разных мейстерств уже двигались по своим запутанным и скучным делам, готовясь к утренним занятиям. Перекидываясь с ними парой слов, Фаусто остановился лишь однажды, увидев своего ровесника и хорошего друга Лео Сапатеро, приезжего с северо-запада. Пятый сын сапожника, отец отправил его в мейстерство, как и Сандро отправил Фаусто, потому что у сына не было возможности работать в семейной мастерской. Всё же, лишь младшие дети наследовали ремёсла родителей. У Лео выпали несколько зубов, потому он очень сильно шепелявил, что забавляло обоих мальчиков.

— Старик совсем с ума сошёл. У меня появился ещё один младший брат, а плата в артели осталась прежней. Если бы не обеды в библиотеке, я бы сдох от голоду, Фау. Не смей больше мне жаловаться на белых котов от твоего папашки.

— Я и не жаловался, дурак. Я жаловался на Флави. Это он пересчитывает мне рёбра из раза в раз. Ну ничего, я вырасту и там мы посмотрим, кто кому рёбра пересчитает. Матушка говорит, я в своего деда, отца моего отца. Буду здоровым как бык и таким же злобным!

Обменявшись обещаниями пообедать и различной неприличной руганью в адрес старших братьев, мальчишки обнялись и разбежались по своим поручениям. Фаусто был освобождён от всех общих занятий, помимо атлетики и искусств. Он планировал засесть за новой книжкой где-нибудь в пустующих кельях «призрачных» неофитов и хорошенько посмеяться над стариком. Но сперва надо было отнести письмо и сходить до ветру. Убегая из дома, он не успел опорожниться. А ведь он уже слишком большой мальчик, чтобы марать собственные портки…

— Мейстер де Буайе.

Спрашивая у инициатов-архивариусов, где же можно было найти их мейстера, он добрался до нужной аудитории. Незометно подобравшись к толстяку, Фаусто пожелал как можно быстрее отмазаться от неприятнейшего мужичка, потому кланялся глубоко, пряча своё лицо. Каждый кто его видел утверждали, что у него лицо обманщика и плута, что было глубоко неприятно честному, ну почти, и послушному, ну почти, мальчику. Даже сейчас толстяк что-то буркнул себе под нос, выхватывая письмецо из ручонок мальчишки. Уйти без дозволения являлось грубым нарушением, потому инициат терпеливо ожидал. Буайе читал, затем хмыкал, затем читал снова. Это продолжалось долгие два десятка секунд, от чего Фаусто закономерно решил, что мейстер забыл о его существовании. Громко кашлянув, ничего не изменилось. Ещё через десяток секунд. Буайе заговорил.

— Ответь, мальчишка. Испытываешь ли ты сложности со стулом?

— Когда как, мейстер. Чаще жидкий, чем твёрдый, я думаю…

— Мне нужны не твои мысли, а факты. Старый дурак Фуггер не может выдрессировать единственную бродягу на чёткие ответы, потому посылает мне любовные записки. Покажи мне свои ладони, щенок.

Обращение было не очень приятным, но Фаусто знал, что ему стоило потерпеть ещё совсем чуть-чуть. Аккуратно положив томик на стол и протянув руки ладонями вверх почти под нос толстяку, мальчишка чуть не упал, когда короткие жирные пальцы схватили его за запястье и чуть ли не воткнули ладони в крючковатый нос Буайе. Тот рассматривал подсыхающие шрамики и кожу на его руках, от чего и самому мальчику стало интересно, чего же такого интересного можно было увидеть в его ладошках. Сегодня они совсем не болели! Заметив, что белые шрамики слегка почернели, глаза маленького Карпентьеро расширились от удивления. Он знал, что эти тома очень старые, но чтобы пыль на их корешках была чёрной, этого он ну никак узнать не мог. Сперва стоило его хорошенько отмыть и придумать, где же найти белые перчатки для проверки чистоты.

— Как давно ты стал ощущать эмоции окружающих?

Этот вопрос одновременно выбил его из колеи и поставил в тупик. Ощущать эмоции окружающих, это базовое человеческое умение. Если ты не способен понять, что чувствует твой собеседник, каким образом ты вообще собрался с ним разговаривать? Слегка помолчав и посмотрев в лицо толстяку, вдруг тот просто подшучивал над ним, Фаусто пришёл в ещё большее замешательство. На лице Буайе не было ни издевательства, ни прежнего пренебрежения. Сейчас мейстер-архивариус был заинтересован как никогда ранее. Протянув неловкое «э-э-э» мальчик ответил.

— Сколько себя помню, мейстер де Буайе.

— Хорошо. Сегодня перед походом к мейстеру Фуггеру зайдёшь ко мне. А теперь, прочь.

Абсолютно запутавшийся в этом всём Фаусто кивнул и взял томик обратно. Ему было очень интересно, но одновременно страшновато расспрашивать, чего такого необычного он увидел на грязных ладонях инициата-библиотекаря. С другой стороны, он не наорал на него и даже не ущипнул, как он делал обычно, стоило кому-нибудь не тому пройти на его территории. Всё же странно, что его звали Фабирис, а не Щипачио. Хихикая над этой шуткой, но очень тихо, чтобы не мешать остальным инициатам и приходящим посетителям библиотеки, мальчик поднимался по тайным проходам и лестницам. Другие обитатели встречались всё чаще. Старшие товарищи неофиты и служки при адептах лишь брезгливо воротили носы, а вот инициаты активно поддерживали друг друга, обмениваясь ответами на ближайшие тесты. Каждый знал, что Фаусто на зубок знает программу, потому ему не раз приходилось долго объяснять что-то, лишь бы дети пустили его дальше.

Окунувшись в тишину чьей-то кельи, Фаусто открыл пугающую  Rosenkranz der Philosophen» Арнальдия Виллановиа. Первые же страницы гордо вещали:

Погружаясь в причинность разницы материалов, я всё чаще прихожу к выводу, что всё в нашей жизни построено из сходных по духу частиц, сложенных в различных соотношениях и формах, образуя таким образом целостность в разнообразии. Многие эфиротехники и прочие заклинатели используют этот принцип в собственной уникальной манере, отрицая её материальную, не-эмпирическую природу. Этот труд призван доказать то, что каждый материал, находящий в одном из четырёх агрегатных состояний, есть ни что иное, как собрание более тонких материй, собранных и согнутых для получения иных результатов.

Запомнить, конечно, вышло без проблем. Фаусто всегда удивлялся, каким образом он идеально запоминал что-то, что смог прочитать, увидеть или услышать хотя бы один раз, если это, конечно, не касалось поручений от отца. Сейчас это помогало ему тем, что он бездумно проходился глазами по одной странице за другой. Тяжёлые и вдохновенные размышления Виллановиа о единстве всех природных элементов скользили по гладкому мозгу и вылетали из зевающего рта, который мальчишка пытался придерживать собственной рукой. Лишь изредка он отвлекался и записывал смешные слова, типа «конвергенция» и «триангуляция», чтобы потом вставить их где-нибудь во время разговора с мейстером. Поудачливейше.

Часы проходили один за другим, размышления не приходили ни на единую секунду. Но вот же чудо! Из-за отсутствия боли, его концентрация повысилась во много раз, как и настроение. Он и сам не заметил, насколько же много времени потратил на эту приглупейшую книженцию. Взглянув на хроно, висящие на стене, он увидел, что дело катилось к закату, а от его томика остались жалкие остатки страничек. Подобная информация так сильно развеселила Фаусто, что тот чуть ли не вскочил со своего места. Тут же, судьба напомнила о себе резкой болью в ногах. Не такой как от удара, пореза или перелома, но эта боль ему хорошо была знакома. Тупое тянущее ощущение, какое он привык ощущать от собственных рук. Слёзы накатили на его глаза, пока он начал неловко ковылять к выходу, один шаг за раз.

Он забыл о просьбе мейстера дэ Буайе, сразу же двинувшись к мейстеру Фуггеру, за таким хорошим и удобным существом. Всё было как в тумане, голоса и лица инициатов, насмешки неофитов, пренебрежения служек. Его температура поднялась, а он с трудом разбирал куда идёт. Но ходы библиотеки уже давно стали для него вторым домом, потому ноги, кривящиеся и болящие, сами привели его к нужному месту. Постучавшись и не дожидаясь ответа, Фаусто ввалился в келью старика. Внутри были гости, но мальчишка никак не мог их рассмотреть. Слезливым голосом он хныкал.

— М-мейстер, ноги. Очень болят ножки, мейстер, сделайте как до этого, пожалуйста. Умоляю!

Улыбки на лицах гостей скрылись в полутьме, а их внимательные взгляды в тумане слезящихся глаз Фаусто. Даже старый мейстер ничего не сказал, внимательно наблюдая за действиями своего малолетнего инициата. Мальчишка же всё больше терял терпение и плакал, ожидая, когда умный мейстер наконец сделает так, чтобы ничего не болело. Но молчание затягивалось, а терпение утекало куда-то очень-очень быстро. Маленький мальчик чуть ли не взорвался от ниоткуда взявшейся густой и безумной ярости, чуть ли не кинувшись на старика с кулаками. Толстый томик упал, а голос мальчика звучал истеричным и заикающимся.

— Ты что, не видишь, что я умоляю! Помоги мне! Помоги мне, Бездна раздери!

С последним словом, Фаусто топнул ногой и ему показалось, что из под ноги брызнули раскалённым металлом, настолько больно ему было. Упав на пол и заплакав, мальчик ощутил, как стало жечь и болеть не только в ногах, но и в руках. Боль была неостановимой и тупой, долбясь в череп без перерывов и отдыха. Фаусто схватился за живот, а затем его стошнило, прямиком на полу этой кельи.

— Вот, подержи.

Неизвестный голос обратился к нему, протягивая что-то, чего он желал больше жизни. Крохотная баночка была невероятно близко, даже сквозь слёзы он мог ощутить приятную прохладу скрывшегося внутри существа. Крохотная ручонка метнулась и попыталась ухватиться за банку, но коротким движением, мальчика лишили этого удовольствия. Откуда-то из глубины его живота возник рык, которого никто из присутствующих не мог ожидать. Скребя по холодному полу ногтями и завывая, Фаусто уставился на фигуру перед ним. От неё он ощущал жар и какой-то отвратительный запах, то ли серы, то ли гари. Ему хотелось схватиться за жемчужную маску фигуры и выдавить рубиновые глаза.

— Дай… Молю, дай её мне! ДА ДАЙ ЖЕ ЕЁ!

Фаусто закричал стуча маленьким кулачком по полу и плача навзрыд. Его силы покидали его, но что-то другое изнутри толкало его дальше. Ближе к заветной баночке. Он и сам не понимал, откуда в нём столько сил и энергии, когда ноги съедала такая боль, которую он не ощущал ни единой секунды в жизни до этого. Баночка опять оказалась перед носом и теперь мальчик получил своё, схватившись за неё обеими руками. Открутив крышку и заглянув внутрь, инициат чуть не заорал от боли и разочарования. Внутри было пусто, а маска опять возникла перед его лицом.

— В этом месте, ровно через год. Ты должен принести клятву на Ведьминой Кости. Согласен?

Маленький слизень уже был в руках гостя. Тёмные кожаные перчатки были видно сквозь прозрачную бежевость существа, привлекая всё внимание малыша, знающего в этом мире только о прекрасном ощущении избавления, которое он получит, стоит ему коснуться этого прекраснейшего на всём белом свете существа. Он хотел уничтожить маску, разорвать его перчатки, и вырвать глаза-рубины. Но если он предлагал ему что-то там пообещать, а взамен ему не будет так больно, то он уже готов был обещать вообще всё. Но ведь отец рассказывал ему, как важно держать своё слово. А если от него попросят что-то плохое?

— Ч-что пообещать?

— Стать учеником Башни Инсанир, через год.

Ещё больше учиться? Становиться учеником? Делать что-то, чтобы боль хоть немного прошла.

— Через год, пообещаю через год, хорошо?

Он готов был поклясться, что маска улыбнулась, когда с её руки слетел малюсенький монстр, втёршийся в кожу мальчишки. Облегчение заставили Фаусто тут же облегчиться тем немногим, что осталось в желудке и моментально потерять сознание.

Проснулся он на кровати своего мейстера, бледного как смерть, чьи глаза блестели горячечным беспокойством над его собственным лицом. Стоило инициату открыть собственные глаза, как старик облегчённо выдохнул. Перед тем как погладить мальчика по голове, мейстер слегка замялся, не решаясь сделать то, что он делал из раза в раз за эти долгие годы. Наконец одолев собственную нерешительность, старик заговорил.

— Ты большой молодец, Фаусто. Ты очень смелый и умный мальчик. Отдыхай, подреми ещё немного. — Холодная ладонь убаюкивала, а сам Фаусто потерял счёт времени, вновь провалившись в глубокий и спокойный сон. — Пусть твой сон хранят Двенадцать и не будет в нём тварей из Бездны.

Следующий год был невероятно похож на предыдущий. Лишь материалы для изучения слегка изменились. Теперь мейстеры самых различных схолумов заставляли мальчика изучать труды самой разной направленности. Он не понимал и половины сложнейшей терминологии, но книги одна за другой оседали в его памяти, пока время проведённое в стенах  Magna Bibliotheca увеличивалось. Сперва увеличилось количество дней. Из стандартных четырёх дней обучения они стали шестью, затем восемью. После же, Фаусто учился десять из двенадцати дней дюжницы. В храмовые дни он отдыхал, ходя на службы со своей семьёй, играя с братьями и сёстрами, а также собственными друзьями. Но вскоре прекратилось и это. Семья была рада, что таланты сына, о которых им было неизвестно, раскрылись. Библиотека стала выделять на его содержание сперва два серебряных ленивца в неделю, а затем и пять!

Хотя «боги» и «присматривали» за тратами этих ленивцев, но Фаусто не совсем понимал, сколько и откуда денег они получают, потому ничуть не обижался, когда его братья и сёстры перестали драться за карманные деньги, получив долю самого Фаусто. Да и тратить ему было совершенно не на что. В библиотеке его кормили теперь не только в обед, но и на завтрак и ужин. Ночёвки в ней стали камнем преткновения между Сандро и мейстерами. Отец беспокоился за сына и настаивал, чтобы крохотный шестилетний ребёнок спал в собственном доме, чуть ли не крича на уважаемых членов конклава. Лишь после заверений от верховного мейстера библиотекаря ревнивый отец успокоился.

Фаусто стал ещё сильнее любить свою семью, ведь у него становилось всё меньше и меньше времени, чтобы видеться с ней. Трения с Флавио забылись и теперь братья стали дружны так, как никакие другие два брата во всей столице. Старший теперь таскал из каструма мази для облегчения болей своему младшему брату, не скупясь и терпя побои от старших товрищей. Ну и товарищи перестали побивать Флавио узнав, что его младший брат учится, чтобы стать «верховным мейстером» под присмотром двенадцати мейстеров из самых различных направлений.

Сёстры переживали новое расписание младшего из братьев по разному. Светлая и остроязыкая Аврора каждый вечер заваливала брата различными вопросами из самых разных направлений, тренируя собственный мозг и помогая Фаусто ощущать себя не белой вороной в семье, но смышлёным младшим братиком. Они с Флавио засиживались при лучинке слушая рассказы брата о самых разных темах, какие только просили. Бойкая Аврора просила рассказывать о героях прошлого и воинских манёврах. Флавио, перенявший мечтательную и чуткую душу от отца, умолял пересказывать старые оперы, романы, пьесы и легенды.

Средняя Агнеса делила своё время с матерью, занимаясь с мальчиком домашними делами во внутреннем дворике инсулы, либо играя во что-то подвижное. Обе прекрасные дамы внимательно следили, чтобы малыш Фау не засиживался над книжками и проводил много времени под солнцем. Агнеса шёпотом пересказывала дворовые истории, новости о сверстниках, а самое главное, учила младшего брата готовить. Частенько, она просила мальчика рассказать ей о различных заморских пряностях и дорогих ингредиентах, а затем двое мечтали, как накупят их и съедят, когда Флавио отслужит в Легионе, а сам Фаусто станет великим мейстером. Агнеса планировала стать величайшим поваром и подавать свои блюда самому Императору с его семьёй.

Тяжелей всего приходилось малютке Каллисто. Она очень плохо переживала отсутствие младшего-старшего брата и много капризничала, устраивая сцену каждый раз, как Фаусто уходил в библиотеку. Матушка, отец и бабушка собирались вместе каждый раз, когда Фау проводил время с Каллисто. Девчушка не отпускала брата часами, заставляя его рассказывать не о библиотеке или уроках, но о том, как он бесконечно любит её. Пока Фаусто находился дома, Каллисто старалась не слезать с его рук. Сандро переживал, что девочке не хватало движения, но её младший-старший брат брал её бегать во внутреннем дворике или же заставлял делать различные упражнения, совмещённые с играми и загадками. Но настроение малышки быстро портилось и она, наученная отвлекающими манёврами семьи, заручалась поддержкой малышки Пины Пеллетьеро, которую Фау ласково называл Пипи. Вдвоём они уговаривали Фаусто перестать ходить на учёбу и проводить всё свободное время с ними.

Программа становилась всё сложнее и вскоре мальчик с удивлением понял, что те труды, что он изначально оставлял в своей голове «до никогда» начинали оказывать влияние на его собственный взгляд. Заметнее всего это произошло в незадолго до его дня рождения. В день кота, дюжницы Усу, месяца Фило 1506 года эпохи Бесконечной Благодати, Фаусто заранее получил разрешение от всех мейстеров на праздник с семьёй. Проснувшись с утра в окружении братьев и сестёр, мальчик просто не мог поверить своему счастью. В тесной комнате сенакулы Карпентьеро он тихо прислушивался к дыханию своих братьев и сестёр. Было ещё слишком рано, но ему совсем не хотелось спать. Матушка и тётушки только начинали о чём-то тихонечко шептаться, потому старшая сестра Аврора ещё не проснулась. Лёжа в кровати и осознавая своё собственное счастье, он мечтательно размышлял о том, как здорово было бы запечатлеть этот момент во времени. Чтобы он никогда не проходил.

К сожалению, маленькому Фаусто удалось оставить этот момент лишь в своём сердце. Вскоре Аврора раскрыла глаза и осторожно нависла над братом. Тот, разумеется, притворился спящим, от чего сквозь щёлочки глаз смог увидеть, как загорелась радостью его старшая сестра. Аккуратно выбравшись из кучи ног и рук, она на цыпочках выбралась из комнатушки и стремительно убежала на кухню. Видимо, сегодняшний день рождения они планировали уже очень долго. Мурашки бегали по спине и затылку мальчика, когда она размышлял, сможет ли он поесть свои любимые картофельные ньокки? А может быть матушка с отцом смогли достать говяжий желудок и приготовят большую порцию триппа по Аэтернски? От вернувшейся авроры пахло парным молоком и мукой, а это значит, что они собирались сделать что-то невероятное!

— Агнеса. Отец небесный! Напугала меня.

— Пойдём.

— Да, пойдём!

А сам факт, что Аврора вернулась за самым смышлёным шефом во всей инсуле Киполле явно намекал. Пир сегодня ожидался по истине императорский!

Дождавшись своей очереди, Фаусто начал будить остальных. Стоило ему наклониться над братом, как тот сразу улыбнулся. Паршивец не спал и сам видел весь цирк, который им тут устроили старший сеньориты! Улыбнувшись в ответ, младший брат подал руку Флавио и поднял его из под всё ещё дремлющей Каллисто. Обнявшись, старший брат одними движениями приказал ожидать и отошёл к сундучку, выискивая нечто. Вскоре, перед лицом Фаусто оказался небольшой набор. Ультрамариновое автоперо и толстый журнал в прочной кожаной обмотке и небольшим замком. На замке красовались инициалы Ф.К.

— С днём рождения, брат.

Фаусто не смог сказать ничего внятного и лишь расплакался, крепко обняв Флавио. Старший последовал за младшим, начав чуть хныкать и не разжимая объятий трепал густые чёрные волосы младшего братишки. Вот только двум малолетним идиотам не могло прийти в голову, что хлюпая носами и скуля они разбудят маленькое бедствие! Каллисто, увидев плачущих братьев, начала хлюпать носом и сама. Лишь божья помощь и поцелуи в лоб и пухлые щёки не дали ужасу развернуться. Каллисто потребовала переодеть её из ночнушки в тунику, затем заняла своё почётное место на руках младшего брата и двинулась умываться, одной ручкой держась за тунику старшего. Создавалось впечатление, что сегодня был день рождения не Фаусто, но самой младшей сестры.

— Не заходить на кухню!

— Мужчинам вход запрещён!

Умывшись, мальчишки и принцесса были отправлены в столовую, где уже собрались мужчины десяти семей инсулы. Каждый из них улыбался и болтал о чём-то своём, но их разговоры поутихли, когда мальчики вошли внутрь. Этот цирк повторялся каждый год, но именно сейчас Фаусто принял решение подыграть ему настолько сильно, насколько это только было возможно.

— Стой. — Это громогласно басил усатый рыжак, сеньор Биажио Ломбарди. Помотав усами из стороны в сторону, он принюхивался, как сторожевой пёс учуявший чужака во внутреннем дворике. — Кто это идёт? Таких амбалов мы тут и не видали!

— Это я, Фаусто Карпентьеро! Сын Челесты Карпентьеро-Молинаро и Сандро Карпентьеро. Младший брат Флавио Карпентьеро, Авроры Карпентьеро и Агнесы Карпентьеро. Старший брат Каллисто Карпентьеро!

— Ну-у, дружок. — Биажио подкручивал ус и ошалело смотрел на мальчишку, причмокивая и вздыхая. Театрально и нарочито, он начал хлопать в ладоши, по достоинству оценив говорившего. — Такая стать, такой мужик! Я уже и не признал. А чего ты так вымахал?

— У меня сегодня день рождения, дядя Бьяжжи.

Громогласное «С днём рождения!» от мужчин ознаменовало вынос огромного пирога, что вполне мог накормить десяток семей. Девушки выходили в своих парадных тогах и платьях на новый лад. Они целовали именинника в щёки и давали ему поцеловать их в ответ. Гуляния начались с самого утра и продолжались до позднего вечера, прерываясь лишь для того, чтобы проводить одного из мужчин или жён на службу. Каждый сократил день, празднуя день ребёнка. Добрая традиция, которую соблюдали все десять семей без преувеличений. Затем пошли различные подарки и пожелания. Кто-то дарил стихи, кто-то песню, кто-то танец и даже сценки. Была сдута пыль со старых инструментов, а девушки надели танцевальную обувь. Малышка Пина подарила поцелуй, а затем густо покрылась румянцем до самых плеч.
Но самым памятным подарком вечера стали чётки от отца и матери на дюжину дюжин зёрен с наутилусом, символом Либрорума и котом, символом Фило. После этого, год летел как в ускоренной перемотке. Времени с роднёй становилось всё меньше. Фаусто посетил каждое день рождение, даря знакомым истории и мудрости. Пропуская занятия, он страдал от болей, но иногда мейстер позволял ему взять баночку с существом домой, строго запретив показывать его хоть одной живой душе.

Своим же сёстрам и братьям он умудрился сделать куда более интересные подарки. Флавио получил новые калиги и парадную тогу зелёного цвета, в честь цвета его будущего легиона. Разумеется, он сделал для брата то, что брат сделал для него, попросив портного вышить Ф.К. серебряной нитью там, где не увидят инструкторы. Аврора получила крупные вишнёвые шпильки. Удивившись такому подарку, сестра думала дуться, пока под конец вечера мальчишка не показал ей секретную кнопку, превращающие обычные шпильки в два коротких лезвия с крепкими рукоятями. Завизжав от радости, сестра расцеловала братца, пообещав в следующем году придумать что-то ещё более невероятное уже для него.

Агнеса же заранее заказала свой подарок. Он оказался достаточно простым, но невероятно загадочным. Весь её день рождения Фаусто и Флавио исполняли роль её телохранителей-пажей-слуг. Флавио стащил витис у инструктора, а Фаусто стащил яйцеобразную шкатулку у одного из адептов. По итогу, Анеса стала Императрицей с почти пятью десятками подданных на целые сутки. Она издавала указы, правила и объявляла законы со скоростью и мощью настоящей правительницы. Под конец вечера, прямо перед сном, она приказала никому не просыпаться раньше неё завтра и погрузилась в здоровый и глубокий сон. К сожалению, день рождения закончилось, потому Фаусто покинул правительницу, отправившись к утренним занятиям.

День рождения же Каллисто и вовсе заставило всю инсулу умиляться и плакать. Девочка решила сама дарить подарки окружающим. Используя небольшим таблички из дерева и сажу, малютка написала имена каждого и приказала им всегда вспоминать о ней, когда табличка попадётся им на глаза. Сандро, весь в слезах и соплях, благодарил всех богов и звёздных хранителей, что даровали ему таких замечательных детей.

Но всё хорошее подходит к концу. И день обещания наступил сам собой.

________________________________________________________________________

1 — Многоэтажный дом для нескольких семей.

2 — Богиня Чувственной Любви.

3 — Квартира в инсуле.

4 — Общественный транспорт направляемый рельсами по всей Столице.

5 — Звёздный зверь времени. Форма китайского дракона.

6 — Самое низшее звание в учёных кругах.

7 — Частный сад для прогулок и созерцания.