искусство

	Я сел на скамейку посреди парка, оттряхнул с экрана и клавиатуры ноутбука перхоть и табачный пепел, которых скопилось довольно много. Я собирался написать небольшое эссэ на тему континуальности всех произведений искусства. Но, как известно, бытие формирует графоманию. Написать эссе про искусство у меня не получилось по причине того, что парк был полностью засран мусором и человеческими отходами: блевотиной, говном, кровью. В раскалённом летнем воздухе стоял сильный запах мочи. По правую сторону от скамейки лежал мусор: порванные пакеты, бутылки из-под пива, пакетики насвая. С левой стороны было размазано по тротуару пятно крови, смешанное с калом. “Самое подходящее место, чтобы выпить пива” - подумалось мне. Я достал из портфеля банку и открыл её большим пальцем. Банка издала характерный пшик. Это было дорогое крафтовое пиво, осветлённый лагер. В последнее время я всё реже пью дешёвые сорта. Не то, чтобы это имело какое-либо для меня значение, но в плане пива во мне произошла перемена, заметить которую я не мог: я стал больше тратить на бухло, каждый раз покупая и пробуя новые сорта.
	“Как же тут воняет!” – говорил я про себя, делая глоток холодного лагера. Вчера ночью здесь жестко бухали толпой какие-то малолетние гопари и, судя по всему, даже подрались. “Наверное, один из них был с собакой” – предположил я, разглядывая пятно крови, разлившееся у скамейки и перемешанное с калом. “Или гопарь насрал прям здесь, чтобы не бегать далеко в кусты”. В детстве я часто удерживал кал у себя в кишке и из-за этого часто обсирался. Только недавно, прочитав Фрейда, я узнал, что удержание кала у детей символизирует протест перед фигурой родителя. Один раз я так долго терпел, около трёх недель, что каждый позыв на туалет был для меня невыносимой пыткой, сравнивой с бомбардировкой. Кишка бомбила анус и я, как мог, сдерживал напор масс говна. Иногда оно чуть-чуть выходило и тёрлось о трусы, оставляя ярко-коричневые чиркаши.
	Всегда я любил плотное и твёрдое говно: так, чтобы обязательно чувствовать его структуру. Для этого нужно есть больше белка и пить как можно меньше воды. Главное не переборщить с белком, тогда говно превращается в кирпич и больно царапает кишку и задний проход. Один раз, решив похудеть, я ел только варённые яйца на протяжении двух недель и при этом не срал. Кал скапливался у меня под животом и твердел, превращаясь в камни. Когда ешь яйца, они перевариваются раздёленными овальными фрагментами и так и выходят из кишки, отвердев и сформировавшись. Именно тогда я узнал, что такое настоящие мучения и боль. До последней секунды я игнорировал каловые позывы, сдерживая напор кирпичного говна, откладывал до последнего неминуемую туалетную казнь. Но в какой-то момент напор был настолько силён и непреодолим, что я бегом, встав из-за компьютера, побежал на унитаз.
	Сначала вышла чуть густая склизкая масса. Оказывается, как я впоследствие узнал, соки говн просачиваются сквозь поры и трещины говняных камней. В первый момент сранья, я подумал, что не так уж всё и плохо, если говно жидкое и легко вышло. Но потом начался сущий кошмар: сдвинулись с места камни. Первый был средней мягкости и вышел сравнительно легко, только слегка оцарапав стенки сфинктера. Следующий же был огромен по своему диаметру: видимо в нём слиплись сразу два или три яйца. Он залепил мне жопу и она, сжимаясь, очень больно упиралась в каменную массу кала. Я чуть ли не закричал от боли, на глазах выступили слёзы. Пальцами я попытался схватить каловый камень и вытащить его, но он сидел настолько плотно, что у меня ничего не вышло. Я встал с толчка, втянув чуть вышедший камень обратно с невыносимой и резкой болью, и пошел в ванную комнату, где начал закачивать воду из шланга себе в прямую кишку, надеясь водой размягчить говно. Живот надулся от воды… Казалось, что мой кишечник взорвется от водно-каловой субстанции.

	Я допил пиво и выкинул банку в переполненную мусорку. Эта банка была дешевле, что-то около ста семидесяти рублей, но пиво было совсем безвкусным. Как будто из него спиздили хмель. Я еще раз посмотрел на пятно крови – такое оно тёмно-бурое и отвратительное. “Наверное венозная. Может быть ему порезали руку?” – сказал я про себя. Кровь перетекает по организму, разносит кислород по сердцу в замкнутой системе клапанов, отсеков, вен и артерий. Эта система безразрывна, если в неё не вмешается что-либо чужеродное, как например в русское искусство вмешалась октябрьская революция. То, что развивалось постепенно, исходя из мировой традиции было заменено эстетическими представлениями, весьма поверхностными надо сказать, небольшой кучки лиц. Максим Горький, несмотря на всё его мастерство, всё же убил русскую литературу, основав союз писателей.
	Так что же я подразумеваю под “континуальностью искусства”? Искусство, как мне представляется, неразрывно переплетено в своей фрагментарности. Все его артефакты связаны между собой если и не своим истоком, коллективным бессознательным, то формой и содержанием. В сущности нет никакого смысла дочитывать одну книгу или досматривать какой-нибудь фильм: вся сущность отдельного артефакта заведомо вложена в форму фильма как такового и, если посмотрел один фильм, то посмотрел их все. Однако, в истории случалось так, что континуальность была прервана. Это происходило всего один раз в итоге русской революции. В отличие от французской революции, искусство которой родилось в век просвящения и только развивало себя, революция российская пыталась установить новый вид искусства, которого не существовало ранее в истории – искусства пролетарского. Не берусь судить, удалось ли это сделать или нет, но утверждаю только одно: континуальность была прервана. Литература разделилась на два больших течения: бело-эммигрантскую, внявшую в себя европейское декадентство, и советскую. Оба эти течения погибли и, пока были живые, являлись отрицающими антиподами друг друга. Смерть белой литературы синонимична по времени смерти Эдуарда Лимонова. Смерть советской литературы произойдет тогда, когда умрёт Владимир Сорокин. Творчество Сорокина, являясь, безусловно, искаженной и мутировавшей калькой с литературы советской, несёт в себе красный пролетарский зародыш, который по неведомой причине, заболел в утробе Владимира гидроцефалией.
	Континуальность искусства нарушается вместе с изменением производственных сил, как можно сказать следуя догмам диамата. Искусство – это такая особая форма надстройки, производственные отношения которой строятся на основе взаимодействия мозга, органов чувств и конечностей отдельного взятого писателя с традицией. Одна традиция умирает, сменяется другой – континуальность прервана. Белая литература перестала быть континуальной, найдя конец в автофикшн, следуя традиции впитывать в свой язык всё то, что было придумано, по большей части, во французской литературе. Красная литература всё еще континуальна и, следовательно, более живуча: она жива, непрестанно мутируя, взяв за точку старта жанр эпопеи. Первая склоняется к личным переживаниями и умирает с личностью, вторая живёт засчет структуры. И если Лимонов в произведениях отражал личное, то Сорокин выражает структуру языка, полностью растворяясь в ней.

	После того, как моя кишка наполнилась водой, я побежал в туалет. Но кал, к моему жестокому огорчению, совсем не размяк – камни просто не впитали воду. Я подумал, что необходимо выпить растительного масла. Оно, дескать, протолкнёт массу и размягчит её. На кухне я налил в кружку оливковое масло и набрал его в клизму, чтобы атаковать завал с двух сторон. Выпил, решил немного подожать. Начался туалетный позыв, на глазах снова выступили слёзы – до того больно царапался запор. Я терпел и ждал, рожая в муках, как мне тогда это представлялось, страшное и неизведанное. Раньше я не сталкивался с такой устрашающей физиологией. Наконец, запор вышел, причинив ещё большую боль. Как Рэнди в серии южного парка, я решил посмотреть на результат своих мучений. К моему удивлению, говно было разделено на овальные, кирпичные по твёрдости, фрагменты, связанные друг с другом тонкими полосками мягкого говна. В нем были видны следы крови.