c4p5

Самое время принцессе людей-кроликов было явить истинный облик, чтобы предотвратить свою смерть и вступить в мой гарем. Я глубоко вдохнул и замер.
Ничто не изменилось.
Если меня чему-то и научила недолгая жизнь на Мельтинском архипелаге, так это тому, что удобных чудес не бывает. А те чудеса, что всё-таки происходят, хвостом приволакивают за собой настолько неприятные последствия, что лучше бы их вовсе не было. В системе местной магии, к примеру, имелось неприличное количество подводных камней, что отбивало всю охоту учиться ей. Стоило ли заикаться о том, каким способом я вообще очутился посреди кладбища в середине тёмного ритуала? Это выходило за рамки плохой удачи прямиком на поле злого умысла неведомого кукловода.
Наверное. Нельзя было исключать случайности. Многое из того, чему люди приписывают дьявольский умысел, на деле является стечением обстоятельств или природной закономерностью.
Послышалось нетерпеливое покашливание, и я понял, что больше спасаться в размышлениях мне не дадут. Правда, покашливание быстро перешло в захлёбывающийся приступ. В сгущавшихся красках вечера бледное лицо Вероники выглядело неестественным пятном, и ложившийся на него отсвет костра лишь подчёркивал осунувшиеся черты девушки.
— Я не…
— Это заяц. Его собратьев в этом лесу пруд пруди. Нельзя привязываться ко всем подряд на пути. Ты человек, Такуми, и не просто человек — ты будущий рыцарь Владыки. А это… обычный, во имя пороков святых ублюдков, заяц. Выбрось из себя эту сентиментальность. Она убивает людей вернее, чем вампира убивает  его отражение.
Я вытаращился.
— Вампиры существуют?! И их убивают отражения? Тогда как они моют…
— Не переводи тему, — оборвала поток зарождавшихся вопросов Вероника. — Технически их убивают не отражения… Но речь не об этом: перережь горло зайцу. Я не собираюсь всю ночь держать его за уши! Он прилично весит и постоянно дёргается.
В подтверждение своих слов она встряхнула зверька, отчего он вновь забарабанил задними лапами по воздуху. Затем Вероника обнажила кинжал и многозначительно взмахнула им перед собой.
— Или от тебя всегда будут одни неприятности?
 В груди зародился тяжёлый вздох, который не покинул лёгких. Умом я сознавал, что то, о чём меня просят (это был безусловный приказ, но мне приятнее было думать о нём как о просьбе), было сущей мелочью. Но воспитание городского жителя, не сталкивавшегося ранее со смертью, перебороть оказалось трудно. Впрочем, раз ситуация сложилась так и никак иначе, а значит, предназначение зайца заключалось в том, чтобы погибнуть от моей руки. Он вышел из земли, чтобы вернуться в неё, и кто я такой, чтобы мешать великому плану воссоединения с природой? Однако беда крылась глубже, и если я не проведу границу сейчас, то другого шанса может не представиться. Вдохновение, позволившее бы нащупать правильные слова, витало передо мной. Оставалось ухватить его за хвост и молиться всем богам, чтобы убеждённость магички в собственной правоте не затмила разумность моих доводов. Паника не приведёт к результатам.
— Хорошо, — сказал я и вытащил нож. — И всё же меня беспокоит то, что ты говоришь. Ты по-настоящему рассматривала возможность покупки ребёнка для того, чтобы я убил его?
Девушка пожала плечами. Очевидно, повторяться она не собиралась.
— Подобные… испытания абсолютно неприемлемы. Я готов повиноваться приказам Владыки, но это не означает, что гибель беззащитных невинных людей хоть сколько-нибудь оправдана.
— Почему? Если это поможет тебе преодолеть внутренние барьеры, значит, тренировка принесёт пользу.
Я замотал головой так яростно, что в глазах засверкали звёзды.
— Ломать волю, ломать внутренний стержень — это не польза! Пусть даже рыцарь Владыки должен быть готов совершить во славу своего господина любой поступок, но часто ли от него требуется беспорядочное зверство? Поощряет ли Владыка насилие ради насилия, доволен ли гибелью ради гибели? Ты… ты слишком резкая, слишком порывистая. Кто нужен Владыке сильнее: склонившийся перед ним по своей воле слуга или подавленный, униженный раб, который при первом же удобном случае отомстит?
По правде сказать, я понятия не имел, как Владыка зла относится к бесцельным пыткам. Однако из того, что довелось слышать о нём, следовало, что он лишь пытался по-своему осчастливить людей. Пусть счастье в его понимании было гибелью и возрождением в виде мыслящего трупа, но история знала мотивации и похуже. В конечном счёте важны были средства достижения цели, а боль во славу боли никак не помогала мировому озомблению. Вероника склонила голову к плечу и на мгновение прикрыла глаза.
— И ты предлагаешь?..
— Пообещай… поклянись именем Владыки, что не заставишь меня убивать ни в чём не виновных людей ради самого убийства, ради тренировки и в тех условиях, когда этого можно избежать без значительного ущерба.
По спине пробежал холодок, и я заговорил снова, чтобы не дать Веронике отмахнуться отказом.
— Знаю, ты думаешь, я слабак. Ты прощупала меня… в разных ситуациях, ты уже вынесла вердикт. Но люди меняются, и я могу меняться, никто и ничто не стоит на месте. Не стоит топтать это желание ради сиюминутных плодов, потому что ты потеряешь больше, чем приобретёшь, если я превращусь в безвольную игрушку или, хуже того, замыслю предательство в память об унижениях. И я прошу лишь о том, чтобы… не спешить. Мельта отличается от страны, где я родился и вырос, и на то, чтобы приспособиться, уйдёт время.
Бесстрастный взгляд алых глаз, казалось, просвечивал меня насквозь. Под ложечкой засосало, рукоять ножа сделалась скользкой от пота. Секунда шла за секундой, и я вдруг подумал, что меня сейчас заново взвешивают на умозримых весах пользы и вреда. Как товар или, скорее, акции, над которыми размышляет брокер. Вложиться или нет? Принесу ли прибыль, если дать шанс?
 Вероника разлепила губы.
— Хорошо… клянусь Владыкой, что не стану принуждать тебя убивать невинных людей ради тренировок.
— И детей!
— Боишься запачкать руки? Хотя какая разница… пожалуй, до инициации все чересчур переживают из-за подобных вещей. И детей тоже.
— Что ещё за инициация? — спросил я с подозрением.
— Обращение к тьме. — Девушка подняла руку с зайцем, предвосхищая дальнейшие вопросы. — У нас осталось незавершённое дело. Не знаю, смогла бы я так долго держать за уши ребёнка, так что, может быть, наша договорённость к лучшему.
Порой сложно было угадать, когда Вероника шутит, а когда говорит всерьёз. Вспомнить хотя бы проклятие разложения. Её красивое лицо в такие моменты скрывало неприступную крепость логики, которая во многом отличалась от привычной жителю современной Земли. Тем не менее то, что девушку удалось убедить в правоте моих доводов, внушало надежду. С ней реально было договориться.
Если бы это было не так, я путешествовал бы перекинутым через круп ящероконя, как мешок риса.
Я подошёл к Веронике вплотную и занёс нож. Ничего личного, зайчик. Ты умрёшь, чтобы жили другие. Между тобой и гипотетическим младенцем выбор был очевиден. Ты необходимая жертва, чтобы подчеркнуть мою решимость для Вероники и дополнить наш договор недосказанным условием: с течением времени стать достойным её доверия, чтобы она не пожалела о том, что отказалась от изуверских методов воспитания. Частично это совпадало с моими планами. Чтобы приноровиться к нравам и обычаям нового мира, потребуется измениться. Главное, чтобы к тому мигу, как я буду готов сбежать от девушки, служившей чудовищам, не исказилась моя суть. Я собирался вернуться на Землю. Но это не означало, что до тех пор, пока не найдётся способа выбраться из этого средневекового болота, необходимо притворяться слепым к творящимся несправедливостям. Плетущиеся вокруг интриги злили, и порой возникало желание махнуть на всё рукой, но в глубине души теплело знание, что не в моих силах пройти мимо нуждающегося в помощи. А для того, чтобы помочь, нужна была сила.
При всём при том зайца было жаль. Единственное, что я был в состоянии сделать для него, — это убить одним ударом.
Надо ли уточнять, что неопытность сыграла со мной злую шутку?
Никогда бы не подумал, что зайцы могут кричать. Истошно, пронзительно. Как маленькие дети.
К счастью, управился я много быстрее, чем с огнём, но это не избавило от недовольства Вероники. Выслушивая упрёки девушки, я заметил, как лезвие её кинжала едва заметно шевелится, точно недовольное тем, что на него натекает кровь из тушки.
— Ладно, с этим покончено. Теперь слить кровь, снять шкуру и разделать.
Под руководством девушки я сварил первую в жизни похлёбку. То ли из-за того, что я ничего не ел целый день, то ли из-за пережитого стресса на вкус она была божественной. Её не испортило даже отсутствие приправ, хотя немного васаби мясу не повредило бы. Я воздал благодарность зайцу за чудесный ужин и услышал, как фыркнула Вероника. Ей было не понять.
Утро началось тяжело: с ломоты в теле, упорно не желавших открываться глаз и командных окликов Вероники, которая требовала обратно спальник, одолженный вечером. Я был недостаточно расторопен (читать: продолжал нежиться под шерстяным уютом одеяла), так что вскоре обнаружил себя на хвойной подушке.
Поспешный ритуал умывания в ледяной воде и остатки недоеденного ужина вместо завтрака хорошему настроению не способствовали, а десятки сосновых уколов подстегнули боль в ногах и заднице. По правде сказать, первые минуты ходьбы напоминали ковыляние паралитика, однако — не без дружеского понукания магички — вскоре я приноровился игнорировать неприятные ощущения.
Ровно до тех пор, пока мы не выбрались на тракт и я не попробовал взгромоздиться на ящероконя.
Дорога тонула в тумане, редком, липком и пронизывающем. Кожа мгновенно покрылась крошечными каплями влаги, и приходилось то и дело утираться, чтобы не заливало глаза. Момента, когда ящероконь перешёл на шаг, я не уловил. Какое-то время внутренности по инерции переворачивались и сотрясались, и привычная уже тошнота отступила далеко не сразу. Однако отступила — и пустоту заполнили звуки, резко выбивавшиеся из безлюдной картины. Впереди, в отдалении, слышались возбуждённые голоса и лязгал металл о металл. Вероника вытянулась струной и едва слышно выругалась, а затем  пятками упёрлась в бока коня, и тот остановился. Сделал он это вовремя: перед ним в землю воткнулась, слегка подрагивая, стрела с облезлым оперением.
— Вертайте взад, добры люди, покуда целы! — выкрикнул кто-то из кустов.
— Правильно ли я понимаю, что вы решили, что вправе приказывать рыцарю Владыки? — вкрадчиво поинтересовалась Вероника. Кусты испуганно встрепенулись, последовала тихая, но ожесточённая перепалка, и на дорогу выбрались двое. Любой с первого взгляда определил бы в них лесных бандитов, причём из тех, чьи дела шли из рук вон плохо. В руках оба держали короткие луки, а вместо мечей на их поясах висели палицы с кое-как прибитыми гвоздями. В глаза бросалась разница в возрасте: голова первого была покрыта жидкой сединой, а второй, с простодушными чертами лица и округлым от испуга ртом, навскидку приходился мне ровесником. Старший бандит поклонился в пояс и сказал:
— Прошу простить, госпожа, не признали вас. А конь-то, конь, как в слухах прям! Всё туман проклятый виноват, да и зрение уж не то, не разглядел я. А малой-то дурень, лук дали, стрелы дали, а уму-разуму вколотить забыли…
— Мы проедем тут, — остановила его излияния девушка. Разбойник опешил и почесал затылок, пытаясь скрыть замешательство.
— Дак ведь… У нас тут дело несделанное, не изволяйте серчать, госпожа… но нам бы времени немного. Я малого пошлю, чтоб предупредить, а там — езжайте на все стороны, то есть, конечно, в ту сторону… вперёд, куда вам там надобно, да.
— Меня не волнуют ваши междоусобицы. Можете перерезать друг друга, если хотите. Я и пальцем не пошевелю.
Я заметил, как побелели костяшки молодого бандита, когда он вцепился в рукоять лука. Когда Вероника хотела, она умела быть жестокой. Пожалуй, если бы я не видел, как маска бесстрастности сползает с неё под напором прорывающейся злости или странной, почти ребяческой шутливости, то ни за что не поверил бы, что она живой человек. Впечатлению способствовало то, что лицо девушки всё никак не могло вернуть себе природного румянца. После того как она сошла с подмостков лобного места, бледность намертво приклеилась к ней. Это пробуждало во мне полустёртую из памяти вину.
— Извольте вопрос, госпожа… Уж не собираетесь ли вы трупы поднимать-то?
— Я спешу.
— Вот оно как… то бишь проедете и дадите по-людски похоронить умерших?
— У меня нет никакого желания останавливаться и мешать вам.
Старший бандит с облегчением выдохнул и криво улыбнулся. Звуки боя почти утихли, и только отдалённый гомон да редкий лязг свидетельствовали о том, что впереди что-то происходит.
— Стал быть, давайте мы вас и проводим, да.  Заодно, чтоб несуразиц не получилось, чтоб народу поспокойнее было, что мы около вас, а вы не посторонний, но проездом, проездом.
Так мы и двинулись: молодой разбойник выбрался дальше, чтобы предупредить остальных, а старик шёл сбоку от коня, взяв лук наизготовку. То ли старался изобразить почётную охрану, то ли до смерти боялся. Я лично не понимал, как относиться к происходящему. В моём расписании точно не стояла разборка с вооружёнными преступниками, тем более что к нам они враждебности после первого предупреждения не демонстрировали. Однако насколько правильно с точки зрения морали было позволить им бесчинствовать? На всякий случай я незаметно для Вероники вытащил перочинный нож. Вчера довелось убедиться, что заточен он был хорошо. Не то чтобы я собирался его применять, тем более что на поясе висел полноценный меч, но оружие в руке почему-то успокаивало.
Открывшаяся глазам сцена была до боли знакома по десяткам ММОРПГ, где в качестве случайной встречи присутствовало спасение дворянина (чаще — дворянки) от рук бандитов. Посреди дороги лежало дерево, перекрывая спасение для одинокой кареты. Тут и там лежали тела. Бой был практически окончен. Напавшие победили. Сопротивлялся неизбежному последний выживший защитник: хорошо одетый рыжий мужчина лет сорока отбивался от двух бандитов. Их товарищи собрались полукругом. Выглядело это так, словно стая крыс загнала в угол израненную кошку и теперь играла с ней, по каплям упиваясь местью за былые унижения. Судя по смешкам и переговорам, вмешиваться остальные разбойники не собирались. Однако впечатление было обманчиво. Как только мужчина выбил топор из рук одного из бандитов, неудачника прикрыли сразу несколько человек, вынудив рыжего отступить. На оплошавшего бандита посыпались насмешки и сочувственные хлопки по плечам, а его место занял новый. Было похоже, что бандиты попросту тренируются на последнем выжившем.
При нашем появлении и мужчина, и разбойники замерли, точно не знали, как реагировать. Старик, сопровождавший нас, помахал руками, и кто-то в толпе замахал в ответ.
— Однако ж, не соврал шкет! — и неуверенный смех рассыпался среди не успевших остыть трупов. Бандитам было не по себе.
Я встретился взглядом с рыжим мужчиной и вздрогнул. На его лице была написана обречённость. Я потупился и стал рассматривать псевдогриву ящероконя. Грудь жгла острая жалость, однако что я мог сделать? Для того, чтобы вершить, справедливость, требовалось набраться сил. В дальнейшем я ни за что не допущу, чтобы…
Со стороны кареты раздался громкий женский крик. Он прервался резко, словно его источник заткнули.
— Госпожа! — воскликнул рыжий мужчина. Отчаяние в его голосе вонзилось в моё сердце острым кинжалом. Я вздёрнул голову и увидел, как он рванулся к карете и как один из бандитов бросился ему наперерез.
Рука сработала быстрее мысли. Я бросил в него нож. Разумеется, разбойник увидел его. Разумеется, он его отбил — бездумно, на удивительных для человека с большой дороги рефлексах.
Вот только при этом он открылся для рыжего мужчины, и тот не упустил шанс. Меч рыжего проткнул разбойника насквозь, и черты умирающего наполнились изумлением и до нелепости детской обидой. Теперь он не выглядел грозным или враждебным и лишь, выронив булаву, протянул ладонь к своему убийце, будто рассчитывал отобрать у него нечто крайне важное для себя.
Время загустело до точки окаменения. Сердце колотилось где-то в горле, ему вторила вена в виске. Чувства обострились,  и прикованные ко мне взгляды проходили сквозь кожу, обжигая нервы. А в следующий миг меня спихнули с лошади, и мыльный пузырь тишины лопнул от свирепого крика Вероники:
— Такуми!
Магия развеялась. Я грохнулся на землю по ту сторону коня, где не было бандитов. Через окно ног нашего дьявольского скакуна было видно, как засуетились  бандиты, как спрыгнула Вероника и как её маленькую на фоне десятков взрослых мужчин фигуру объяло тёмное пламя, вырвавшееся из кинжала. Кто-то, сорвавшись на фальцет, завопил:
— Убить их!
В нас полетели первые стрелы.