Serega i Ya

Я сидел у открытого на окна и смотрел, как сигаретный дым ускользал в ночную пропасть. Ничего кроме бесконечной тьмы: окна напротив пустыря. Дальше неслышно шевелился лес, до меня не долетал его шепот.
Я покрутил окурок в пепельнице и уставился на звёзды. Хоть бы упала одна по-честному и разъебала меня на атомы. Одна одинокая, злая звезда.
Скрипнула дверь, я обернулся. В проходе недвижно стоял Серёга в вечной своей белой майке.
- Много там звёзд? – спросил он тихо.
- Много, - сказал я машинально.
Серёга вдруг улыбнулся, чего с ним редко бывало. Он с минуту стоял, как бы пробуя на вкус каждую из них. Потом сказал:
- Какая-нибудь обязательно упадет.
Затем он ушел.
Кажется, вслух я ещё никогда не думал.
Я харкнул в черноту и прикрыл окно.
Пора спать. Завтра на работу.
***
Новый день настал, но, удивительно, звезда так и не упала.
Мы с Серёгой соседи. Я снимаю гостиную в дрянной квартирке на страшной окраине, где люди истерически пьют, нюхают, колются и беспробудно впахивают на заводах, раскинутых советской дланью по окрестностям.
Наша пятиэтажка стоит среди десятка таких же, в сторонке протяженного шоссе, по которому циркулируют грузовые машины, доверху набитые продуктами жизнедеятельности заводов.
Душно, туманно и затхло. А ещё удушающе тоскливо.
Мы с Серегой живем вдвоем, на четвертом этаже, в двухкомнатной квартирке с ободранными и засаленными обоями. Я снимаю гостиную, совсем небольшую. Но мне хватает, главное, что дешево и недалеко от работы.
Серёга снимает другую комнату, гораздо дешевле. Я мельком заглядывал туда, кажется, жил он в чулане.
Нас иногда принимают за братьев.
У меня черные патлы и у него – тоже. У меня глаза слегка навыкате, будто ёбнутый черта увидел, и у него – тоже. Оба носатые.
Но на этом сходство заканчивается. Он дрищ, а я в последнее время раскабанел на безвкусных полуфабрикатах, отрастил пузо, отпустил бороду. После отупляющей однообразной смены на конвейере мне ничего кроме парочки бутылок пивка не кажется интересным.
Серёга, кажется, совсем не ест, такой он худой, в последнее время отощал почти до безобразия.
Меня принимают за старшего брата. Забавно, ведь я младше Сереги, кажется, лет на пять-шесть.
***
После работы я снова напился. Сложно не упиться до усрачки, с такой-то дешёвой водкой.
Взял пол-литрач, открыл одно на полную катушку, подставив вспотевшую голову сквозняку и включил музыку на полную громкость. Я люблю послушать что-нибудь веселое, с обилием мата.
Соседи, конечно, не в восторге. Бывает, приходят, постучат злобно в дверь и с руганью уходят. А мне даже нравится, особенно когда ритмичный стук сливается с басами.
Лёгкий кураж первого часа опьянения незаметно испаряется и приходит невыносимое уныние. Но ненадолго, слава всем богам. Но в эти долгие минуты хочется прыгнуть в окно. Меня будто пытают бесы, легонько режут, примеряя свои ножи к моему телу.
А потом легче. Да, потом ты достигаешь ровного, расслабленного настроения и чем больше выпьешь, тем глаже становятся мысли, и тоска улетучивается.
В бутылке осталась половина. Я бы закончил, но завтра выходной, так что продолжим. Сегодня можно пожить. Сегодня можно ужраться.
Серёга снова заглянул в гости. Постучал в дверь, глянул в щелку и зашёл.
- Привет, - сказал он.
- Здорова… Угостишься? - сказал я, и постучал бутылкой по столу.
Серёга не пьет.
Он присел на краешек кровати и сказал:
- Можно.
Удивительно.
Второй рюмки не было, я плеснул водку в первый попавшийся стакан. Налил и в рюмку и протянул её Сереге..
- За что пьем? - спросил он.
- За выходной.
Мы чокнулись и опрокинули.
Много я себе налил, почти полкружки, а еще какая-то дрянь в ней была, чай или кофе. Я весь скривился, а Серега почти не шелохнулся, только глубоко выдохнул.
- Ну ты хорош… - прохрипел я, а он только слабо улыбнулся.
Серега – местная достопримечательность. Как кот Василий, которого мы приютили на работе. Черно-белый и слепой, он живет в раздевалке, спит на лежанке между окном и шкафом, в темном углу, а питается тем, что подкидывают рабочие.
Так и Серега. Живет тут уже чёрт знает сколько, не работает. Правда, ест на свои деньги. Не приложу ума, откуда у него деньги. Он никогда не выходит из дома.
Готовит он, когда меня нет, и вообще старается не вылезать из чулана. Разве что иногда сует мне сотку и просит купить ему какой-нибудь крупы, иногда сахар или хлеб.
Полгода назад, когда я только переехал, как-то приподнял крышку его эмалевой кастрюльки, стоявшей в уголке холодильника, поглядел на горсть гречневой каши и чуть не прослезился. С тех пор иногда оставляю ему чего-нибудь после ужина: яичницы, или сосисок вареных. Он сперва отказывался, но я уговорил не обижать меня.
Так и живем.
Сперва я не знал, чем Серега занимается. Он никогда не был общительным, а после переезда я сперва даже испугался. Думал, что поселили с ёбнутым. Постучал в его дряхлую дверь, обклеенную обрывками обоев блевотного цвета, и когда дверь приоткрылась, оттуда показалось такое худое и бледное лицо, что я даже подумал, будто сосед мой мертвец. Из комнаты дыхнуло библиотечной пылью.
Я поздоровался, пригласил отметить моё новоселье, но он отказался, с тем что не пьет, и извинился. Я не настаивал. Но успел разглядеть через проем тёмную комнату, с зашторенным наглухо окном, и кучу, просто груду книг и бумаги, раскиданной по всему пространству, сваленному в кучи, в стопки, вокруг тонкого матраса, что лежал прямо посреди комнаты. Из потолка торчал голый шнур, без лампочки.
Позже я спросил, как он без света живет; сказал, что есть у него маленькая настольная лампа и ему хватает. Ну дай боже, подумал я, а потом обошел дом, и увидел, что окно Серега заклеил картоном. Удивительно. Но не мне лезть в чужую душу, подумал я, и зажил спокойно.
А потом я узнал, чем он занимается всё время. Когда мы уже разговорились и вроде как сошлись, насколько это было возможно, он попросил меня сходить за стопкой бумаги и тетрадями. Дал мне денег. Я не против, по дороге с работы взял пачку толстых, самых дешевых тетрадей, бумаги побольше, тоже пару стопок, и приволок к нему. Серега поблагодарил меня, и понес всё это добро к себе в комнату. На следующий день я спросил у него, зачем ему столько? Он ответил, что пишет роман.
«Творческая натура. Ёбнутый»: подумал я и успокоился.
Конечно, Серега странный. Целыми днями и ночами, видимо, лежит на своём дранном матрасе и сочиняет какой-то свой опус, ест как птица, не пьёт, не курит и не выходит на улицу.
Сперва я сторонился, но быстро понял, что он безобидный. Никогда он не повышал голос, всегда был вежлив и обходителен, и никакой угрозы в нем не читалось. Я закрыл в первые ночи дверь, допуская, что он придет с ножом, но, всё было в порядке.
Потом я узнал, что предыдущий сосед его невзлюбил, потому-то он и шугался меня.
Сейчас же мы как разведенные муж и жена, которые сохранили друг к другу дружбу. Я ему помогаю, если есть возможность, он иногда развлекает меня разговорами.
Но такого, чтобы Серега выпил со мной, не было никогда.
Я включил какую-то цветастую чушь на ноутбуке. Тупую, мельтешащую бредятину, наполненную пошлым юмором, бессмысленным юмором, недостойным юмором. Когда я пьян, нет ничего более благодатного для моих скудных потребностей. Я расслабляюсь, хихикаю, и кажется больше ничего на свете не нужно.
Серега предлагал мне взять что-нибудь почитать из его кучи. Он много читает. Я же книги теперь ненавижу. Когда-то, ещё до выпуска из школы, я поглощал литературу так же, как теперь водку – лихо и с присвистом, находя в этом утешение от внутренней мерзостной тоски.
Теперь же от этой тоски мне противно смотреть на книги. Что они мне могут поведать такого, что перевернёт мой мир, как раньше? Нет, литература лишь построила ветхую крепость, которую потом разъебал опыт жизни: мир наполнен скрытыми свидригайловыми, явными мармеладовыми, бесталанными печоринами и совершенно невоспитанными онегинами. Нет, те персонажи деградировали так же, как и обычные люди.
Нет, книги – хуева блажь.
– Серега, ты смотри какой пиздец… - сказал я и засмеялся, глядя как мужику в ебальник прилетело полено.
Серега усмехнулся, но на экран не посмотрел.
Вообще, обычно перед сном я дрочу, чтобы спать было легче. Меня уже от выпитого клонило ко сну, но сегодня выходной – а пикантный ритуал невозможен, когда рядом сидит взрослый мужик.
Я понял, что раз Серега долго сидит у меня в гостях, раз он выпил, то у него что-то на душе накипело и он хочется высказаться.
Я поставил на паузу видео, крутанулся в кресле и сказал Серёге:
– Ну давай, говори. Ты ж сюда не бухать пришел…
Затем я налил себе в стакан водки. Остатки хотел вылить в рюмку, но Серега помотал головой. А я немедленно выпил, занюхав огрызком сосиски.
- Да не о чем говорить особо…
- Любому человеку всегда есть, что рассказать, - произнес я такую банальность, что мне стало бы стыдно, если бы я был трезвый.
Серега задумался. Глаза его, блестящие, черные, смотрели куда-то в угол комнаты. Я понимаю, что нужно лишь подождать немного. Он расслабился, ему надо минуту подумать.
– Я пишу роман. О человеке, который работал… в общем, неважно, а потом, когда ему все осточертело, он перегорел и стал искать суть жизни. Я уже подхожу к концу, и человек этот вот-вот найдет смысл. Ему все кажется, что он где-то рядом, прячется за обоями, под коврами; он его ощущает всем своим существом, но, когда он пытается оформить свои мысли в конкретные слова, цепочка рвется, и истина ускользает. Ему кажется, что смысла нет…
Тут замолчал. Я хотел ответить, но он добавил.
- Я не знаю, как закончить этот роман.
Я был настолько пьяным и мне было настолько уже невмоготу думать, что я сказал первое, что пришло в голову:
- Да никакого смысла и нет.
В углу тихо клубилась пыль.
- Не думай ты над этим так много, - сказал я, затем вылил остатки водки прямо себе в рот. Затем я утёрся и сказал другую фразу: - Нихера ни в чем нет смысла. Ты сам подумай, сколько мудазвонов бились над этим вопросом. И ничего, кроме нытья.
Меня уже вырубало. Глаза слипались, и Серега был как в тумане. Он глядел блестящими глазами, пристально, но как-то обречённо.
Серега вообще парень добрый. Я помню, ко мне залетел голубь. Повредил крыло. Мне было противно даже трогать его, мало ли какого дерьма он мог на себе принести, и я пытался выгнать его, размахивая веником. Тот, сражаясь за безопасное пространство, юлил, перепрыгивал из одного угла в другой и никак не хотел вылететь.
На переполох прибежал Серега, и забрал его к себе. Я уж не знаю, что он там с ним делал, чем кормил, – наверное гречей, которую варил себе, - и через пару недель голубь улетел здоровый.
И теперь, мне как-то стало неприятно от своих слов, может быть, я врываюсь в какие-то личные миры и пространства, где существуют цели, смысли, скрытые пласты реальности, где истина – это не пустой звук, придуманный философами или писателями, а нечто облечённое в реальный объект, или кристаллическую мысль или еще в какую-то неведомую хуйню… Мне плевать на истину, но жалко Серегу.
Он недвижно сидел на кровати, будто врос в неё корнями, и лицо его окаменело. Наверное, я сказал что-то обидное. Не понимаю, что, но сказал.
- Ты… извини, если что, братан, - сказал я, но меня тут же понесло, - просто, ну, смотри… По-моему, конец самый пиздатый. Ищет он этот смысл, дрочит на каждый шорох вокруг себя, размышляет о его предназначении… О предназначении пыли… пустоты между шкафом и стеной… о дохлой мухе! а потом хуяк – пизда, а смысла-то и нету… Оказывается, всё – дрянь.
И рассмеялся, пьяно, тихо.
Серега встал, бледный, улыбнулся отстраненно и пошел к двери.
- Смешно, Серега?.. – он остановился, и обернулся, - Ну смешно же? Как иронично – стать дохлой мухой!
- Ты знаешь, каково это – стать дохлой мухой?
Я развел руки и расхохотался.
По его глазам я увидел, что он правильно меня понял.
***
Я увидел сон этой ночью.
Мне приснилось, что я по улице на свидание с одной молодой женщиной, у которой пьет муж. Я не помню, как она выглядит, помню только, что мне было жалко её, и что я ещё не спился и могу доставить ей немного счастья.
Я иду по улице, смотрю по сторонам и не узнаю этих мест. Вроде бы этот жёлтый старый дом должен стоять в центре, между магазином и сбербанком, но он стоит посреди руин, будто упал на другой дом. Вокруг я ничего не помню, помню только, что иду по улице и мимо всегда проплывает этот дом. Наверное, я ходил по кругу.
Ко мне подходит милиционер с тонкой шеей:
- Товарищ, здесь нельзя ходить кругом, предъявите.
Я не понял:
- Что предъявить?
Милиционер неумолим:
- Предъявите!
Я начинаю шарить по карманам, а он насторожился, повернулся ко мне боком и положил руку на пояс, где у него висит пистолет.
- Товарищ, у меня ничего нет.
Я начинают рыться по карманам. Но ничего не могу найти. Милиционер уже кричит:
- Предъявите, иначе!..
Вдруг из нагрудного кармана выскакивает пружинка и попадает прямо в нос милиционера и застревает в правой ноздре.
Он успокаивается, сводит глаза на пружинку и смеётся. Я радуюсь, потому что милиционер не будет стрелять.
- Давайте я вам помогу, товарищ, - говорю я и тяну пружинку.
Тут ноздря стала увеличиваться, затем рваться по швам, по товарищу милиционеру пробежала трещина, и он развалился на две половины, которые смешно свалились на пол, как старые тряпки.
Изнутри милиционер был наполнен цветами, разными, не знаю названий. Я беру охапку и иду дальше по улице.
Я устаю ходить и окончательно убеждаюсь, что хожу по кругу. Я решаю зайти в жёлтый старый дом с высокой дверью.
Не помню подъезд, помню темноту. Я зашёл, и из тьмы на меня прыгнул бомж. Он хочет меня ограбить. Я сильно испугался, я не понял, почему именно в этом подъезде оказался человек, который хочет меня убить. Почему не в другом месте. Этот вопрос занимал меня все время, когда мы с ним боролись. Я чудом сохранил цветы.
Бомж был слишком слаб, тем более я не понимаю его намерений и амбиций. Я во сне большой, но отчего-то неуклюжий, любое движение отдается страшной слабостью, какая бывает, когда отсидишь ногу и потом кровь снова хлынула по венам.
Наконец у меня получилось повалить убийцу, и он ударился о ступеньку головой. По спутанным седым волосам потекла черная кровь.
Мне стало страшно. Панически страшно. Я вдруг понял, что друзья милиционера меня найдут и посадят за убийство. Как я докажу, что бомж сам на меня напал?
У меня не было стыда за милиционера, ведь он сам развалился. Но ведь пружинка! Пружинка моя! Это оружие убийства. Оно осталось рядом с трупом.
Я бросился из подъезда, но дверь закрылась намертво. Сколько я не бился, все прахом. Тут то мне и стало наплевать. За два убийства меня точно посадят, хоть схожу к даме.
Я взял цветы, переступил бомжа и пошел наверх. Но странное дело, чем дальше я поднимался по лестнице, тем больше становилось ступенек, и я понял, что мне не добраться до женщины...
Я подошёл к бомжу, взял его тряпье. Среди него была наплечная сумка. Я заглянул в него и увидел на дне большую кровать с красивой женщиной на ней, в черном кружевном белье. Она смотрела на меня и ждала. Я обрадовался и полез.
В сумке было темно, страшно, но я упёрся в вонючие грязные стенки и понемногу сползал вниз.
Но тут достиг дна – и никакой женщины! Я поднял голову и далеко-далеко наверху увидел довольные лица бомжа и милиционера. Они засмеялись и затянули веревку.
***
Встал зачем-то рано. Солнце разбудило, растолкало, погнало за пивом. Оделся, вышел на улицу.
Утренняя заря навалилась на улочку, покрыв сиянием бегущих на работу людей.
Водка еще не выветрилась, башка гудела, а мир вокруг качался, как корабль.
Было зябко, чуть ветрено, но свежо. И сегодня, и завтра я отдыхаю, в кармане есть немного денег, так что даже мутное настоящее окрасилось какими-то светлыми красками.
Я дошел до магазина, между оплеванной мусоркой и разбитой бутылкой, разлетевшейся на осколки. Еще десять минут и жизнь станет еще прекраснее.
Мимо шла женщина, лицо у неё пустое, постаревшее, будто она лет пятнадцать сидела в душной бухгалтерии. Ярко накрашенные губ, подведенные глаза, лоб блестит от крема.
Вдруг она подняла глаза от разбитого тротуара, лицо её будто все улыбнулись, и я увидел все остальное: и завитые, расправленные волосы, и каблучки, бьющие по асфальту, и легкое летнее платье, надетое на неожиданно стройную фигуру, еще совсем молодую.
Я подумал, что у нее, возможно, сегодня праздник, так явственно этот момент счастья, промелькнувший на её бухгалтерском лице, выглянул из-под ранних морщинок, в ней показалась девочка, у которое желание жизнь еще не спряталось глубоко на дне сердца. Она прошла мимо, направилась вдоль улицы, чуточку непривычно качая бедрами. Я смотрел на её пухлую задницу, пока она не скрылась за углом.
Открылся магазин. Взял три банки пивка, открыл, выпил одну и пошел домой.
Да, мне нужна баба. Пора звонить Наташе.
***
С Наташей я познакомился в маршрутке. Я ехал домой через черные ночные леса, в салоне было трое: я, старик в белой засаленной майке, плевавшийся в бутылку портвейна розовой слюной, и она– кондукторша в безрукавке фиолетового цвета.
Я был голоден, и глядя на неё сперва подумал о тертой свекле с чесноком, потом я подумал о двух жареных котлетах.
Старик громче обычного харкнул в бутылку, я заметил за свекольной безрукавкой бабу, которая между прочим смотрела на меня странным взглядом.
Наташа была простоволоса, с прямой светлой челкой, длинными и прямыми, и с необыкновенно голубыми круглыми глазами, что скрашивали своей красотой недостатки лица, она хлопала веками и украдкой посматривала на меня, сидя полуоборотом, смешно и неправдоподобно имитирую чтение книжки.
Я никогда не знакомился в транспорте.
Я взглянул на старика. Он посмотрел на меня. Он не глядя харкнул в бутылку, но промахнулся и часть плевка стекла с подбородка розовой струей на седовласую грудь.
Я встал и решительно пошел к застенчивой кондукторше.
***
Наташе тридцать, она повар по образованию, у нее расстройство личности, и она живет с мамой. А еще у нее очаровательные круглые ягодицы.
Мы сходили пару раз в кафе. Я ничего почувствовал, кроме легкой, непринужденной радости от ее улыбки и дрожащих удивленных глаз. Она боялась часто поднимать взгляд, попеременно вертела стакан в маленьких ладошках, и краснела, когда я смеялся над ее свекольными щечками.
Я давно уже хотел с ней сойтись, но не торопился. Такое стеснение, даже какое-то будто подростковое, забавляло.
Я позвони ей, пригласил на приятный вечер и мягкой намекнул, что она может остаться переночевать, если хочет. Она поняла, суда по напряженному молчанию.
Хорошо, что выходные совпали. Ещё я попросил взять с собой подругу. Я пояснил, что мой друг засиделся, и что ему было бы полезно с кем-нибудь поболтать. Она сказала, что попробует.
Заебись.
Мне было чуть совестно за вчерашний разговор, я сболтнул лишнего, и я решил, что Сереге будет полезно пообщаться. Ему явно хочется о чем-то выговориться.
Я открыл бутылочку пива и стал планировать стол.
***
К вечеру я дошел до той весёлой кондиции, когда всё воспринимается лишь весёлой шуткой богов. Или бога. Да во всем, кажется, есть какой-то смысл, некий свет проливается на окружающую мелочь, вроде пыльного пола, выцветших обоев, черной стены забора, подгоревшей от сожженной рядом машины; даже в ядовитом дыме, окутавшем завод вдалеке, будто заклубился лик ангела.
Да, стало хорошо.
Завтра я опять возьму пива, посмотрю пару фильмов, потом постираю вещи, выпью водки и буду готовить еду на следующие рабочие дни. Затем я шлёпну еще водки, посмотрю что-нибудь в интернете. Затем подрочу и лягу спать.
Да, когда-то жить было интересно.
Теперь неинтересно. Но сносно.
Я все-таки сходил еще раз в магазин, купил водки, конечно, закуски, колбасы, пару салатов, дешевого вина, на какое хватило денег. Праздничный стол почти готов.
А чего празднуем?
***
Наталья позвонила и спросила, нормально ли, если придет кто-то еще. Нормально, сказал я, но пусть возьмет выпить.
У меня было игривое настроение, я любил всё на свете.
Это была ошибка.
Я люблю, например, свою табуретку. Она старая, обшарпанная, противного светленького зеленого цвета. Краска совсем облупилась и в сколах видны все слои краски, как радуга. Все части табуретки настолько толстые, что табуретка стала тяжелой. Когда я её поднимаю, то ощущаю тяжесть, мне кажется, будто она высечена из куска цемента.
И на любимой табуретке сидела задница какого-то мутного говноеда. Он зашел вместе с Наташей и её подругой, вяло и пьяно поздоровался, подал свою потную, вялую ручонку, которой потом стёр с уголков рта какую-то белесую мерзость, похожую на засохшую слюну.
Она зашел в мой мир, в мой дом, своим жирным и коренастым телом, растряс перхоть с сальных волос, блестящих от жира и пота, и посадил свою тупую, говноедскую задницу на мою самую лучшую, любимую табуретку.
Он поставил на стол какую-то дешевенькую дрянь, мутно блестевшую в слабом свете лампочки.
Солнце садилось с другой стороны, из открытого настежь окна безоблачное синее небо тяжело темнело над лесом. Несло духотой и жженой резиной.
Вечер густым киселем залил комнату.
***
Я совсем забыл об остальных.
Дело в том, что уже маленько наклюкавшись за день, я начинал входить в томное, сонливое состояние недопившего. Уши загорелись, голова начала неприятно пульсировать. А увидав это уёбище, я понял, что стоит выпить еще водки, желательно стакан, чтобы успокоить что-то клокочущее внутри.
Я выпил одну, затем две рюмки и понемногу повеселел.
Ушлепка притащила с собой подруга Натальи, низенькая бабенка лет тридцати пяти. Зовут её Маша. Имя ушлепка я не запомнил.
Маша выглядела свободно, развязно, грудь выставили наружу, бритые ноги в шортах – тоже. Легкомысленные глаза чуть прикрывала челка, плавна переходящая через макушку к хвосту. На лицо Маша была не очень свежей, но под косметикой выглядела опрятно.
Все огрехи искупала непринужденность в глазах, которая легко переходит у таких баб в похотливость. Рядом с ушлепком, она смущалась, немного робела, когда он к ней обращался, склонялся к ней свои омерзительным ртом, похожим на клоаку, и когда взгляды нечаянно встречались.
Я устал смотреть на него, выпил еще одну рюмку и ощутил у себя на колене тёплую ладонь Наташи.
Да, Наташа постаралась. Распустила волосы, накрасилась, не побоявшись красной помады, накрутила ресницы, даже немного перестаралась с тенями, но, Боже, как хороши эти глаза, когда они очерчены. От её платья, цвета лесной поляны, скрывавшего от груди до колен (как целомудренно), пахло будто ромашками и лютиками.
Она – это единственное, буквально единственное, что держит меня еще в равновесии, будто островок в океане бурлящей жижи под названием «злоебучий вечер в компании деградантов».
Я выпил еще, и когда Наташа взяла мою руку своими маленькими ладошками, и положила головушку мне на плечо, наконец я выдохнул и понял, что жить можно.
Нужно лишь спровадить поскорее лишних и остаться с ней наедине.
Небо слегка окрасилось красным, желтые обои вокруг помутнели, а люди вокруг меня становились все пьянее. И это неплохо.
Из разговора я узнал, что ушлепка зовут Дима. Более блевотного имени я в эту минутку вообразить себе не мог. Не знаю почему.
Наташа шепнула мне на ухо, что это, кажется, двоюродный брат Маши, и что встретили его в магазине. Приставший пидарас напросился, девушки не смогли отказать.
Понял смысл шепота только через минуту, поскольку крепко прижалась к плечу грудью и как-то слишком горячо шептала.
Выпью, чтобы вечер прошел быстрее.
***
Серега меня удивил. Он пришел в какой-то рубашке, мятой, но приличной, не по погоде черной. Даже расчесался, побрился. Бледнеющее его лицо помолодело, но круги вокруг глаз выдавали в нем инопланетянина.
Он кажется даже иногда исправно лупил по полрюмки. Взгляд его был постоянно удивленный, но даже немного веселый, будто у алкаша, едва отошедшего от психоза.
Странно, но удовлетворительно.
Едва я пришел в некую благость, едва я полюбил почти этот вечер, хуев Дима раскрыл ебучку, вклинившись в разговор между Серегой и Наташей, который, я по началу не слушал:
- А че ты делаешь в принципе?
Маша, засмотревшись на Серегу, то ли действительно интересуясь им, то ли лишь бы не смотреть на Дему, моргнула и не поворачиваясь ответила:
- Тебе же сказали, Серёжа пишет…
Дима-пидрила улыбнулся и сказал:
- А зарабатывает он чем?
Я повернулся к Наташе. Глаза её блестели, как чёрная смородина после дождя, и смотрели на меня. Она уже выпила несколько вина, захмелела, и щёки ее пылали, как огненные яблочки по осени.
- Сережа, а ты чем занимался или занимаешься, - неожиданно скрипуче прозвучал вопрос от Маши. Что там у нее, в горле петлицы заржавели? И я уже ухайдакался?
- Ничем особенным.
- Ну все же…
Дима влез со своим никому не нужным вопросом:
- А как бабло достаешь? И сколько?
Маша с пренебрежением бухгалтерши отметила:
- Мне неинтересно, сколько человек зарабатывает. Я спросила, что он по жизни делает…
И даже не повернулась к нему.
- Ну да… Я чё, я просто спросил.
Он схватил со стола бутылку и разлил водку по рюмкам себе и Маше. Мою, блять, сука, водку! Принес какой-то говно, хуев пидрила, а сам не пьет. А теперь тащит со стола мою сраную водку… мою!
Наташа неожиданно громко произнесла фразу, и кажется, никогда еще так громко она не говорила:
- Деньги - это неважно, лишь бы жизнь была настоящая. Я так думаю…
Я как-то механически кивнул (мою, блять, водку, говно!).
- Не знаю, - неожиданно начал Серега, глядя почему-то на меня, - Я когда-то хорошо зарабатывал, а потом мне как-то разонравилось…
- Что? - Маша как-то оживилась и дернулась, будто кто-то уколол её.
Мерзкая ухмылка застыла на лице уебка.
Серега перевёл свой блестящий взор на Машу и тихо сказал:
- Жизнь. Я понял, что достаток не приносил мне счастья. Я понял, что упускаю что-то важное.
- А что такого важного ты нашел? – спросила Маша, краснея.
И выпила водки (моей).
- Пока не нашел, но ищу.
Ушлепок засмеялся, потрясывая щеками и роняя перхоть.
- Ну и живешь теперь в дыре. И нахер это было нужно?
И начал наливать водку (мою, блять).
Серега покраснел, выпил немного вино из стакана, будто скрывая свою беспомощность.  Маша молча выпила водку.
Я не понимал, почему Серега не послал его на хуй, не поставил его ебальник на место… Наверное, это стоило сделать мне.
В воздухе повисло зловоние вопроса, разбившего вечернюю томность.
Мою водку глушили какие-то тухлые уебки, мне мешали восхищаться горячим телом Наташи. С улицы попер запах помойки, горячий ветер заносил его, наполняя пространство.
Я выпил своей водки и задумался, что со дна урны, до которого я долетел, не видно ни света, ни бога. Хотя я, верное, своё горе преувеличил.
Но это моя водка, моя.
Наташа захотели потанцевать. Я не танцую, но музыку люблю, в основном всякую эстрадную дрянь, что легко погружает в кисель пьяного, тупого угара.
Мы встали, комната качнулась. Наташа предложила подвигаться всем, но никто не согласился.
Я качнулся в сторону окна, где еще было свободное место. Музыка стала громче, кто-то прибавил, играла попса 80-ых, веселая и рожденная тупостью из бессмысленности.
Мы танцевали. Я дёргал ногами и руками, ощущая кожей стыд и безобразие этого вечера. Наташа тоже что-то вытворяла, я смотрел на капли пота, скользящие по её шее.
Перед глазами проносились картинки: комната, обои, Наташка, отвратительный стол и темнота в углах, пыль. В один момент в зрение попал кадр: Серега закрыл лицо бледной ладонью, а другой сжимал стакан вино, не донеся до губ, Маша уткнулась в телефон, а Дима отчего-то залез потной ладонью ей в шорты, и видимо, мял её задницу…
Наташа здесь неожиданно поцеловала меня в щеку. Горячий поцелуй запылал на щеке.
Она улыбалась, она была счастлива. У неё между зубов застрял кусочек бледно-зеленого укропа.
Я дебильно улыбался.
Затем начался медленный танец. Я не смотрел направо, там происходил какой-то порочный и напрягающий разговор.
И мы сцепились под синтетические звуки и пение пидорковатых кумиров молодости наших родителей, мамок и папок, прижавшись друг к другу телами, каждая клеточка которых стремилась слиться и сделать еще каких-нибудь машек, димок, сережек. Совершенно бездумно, похотливо, я подлез под легкое платье Наташи и ощутил ладонью нежную кожу, поднялся вверх и схватил за ягоду.
Лишь её я сейчас и хотел.
Тут мне кто-то протянул телефон.
***
Я не сразу понял, что разговариваю с кем-то.
- Добрый вечер. У Кириллыча что-то случилось. Он поехал в больницу. Нужно подменить его.
И, сука, голос замолчал, будто сказал последнее слово.
- Ты слышишь?
Тут у меня что-то щёлкнуло в пьяной голове:
- Ты ёбу дал что ли?
Я выслушал всю ругань спокойно и, знаете, я под конец понял, что совсем ебанулся.
- Братан, извини… Я сказал не подумав, бля. Выйду я, хуйло ты… С крысиным ебалом. И жена у тебя хуеглотка и сын - пидормот.
Сказал я и закончил разговор.
Хуева гнида, плюгавая пидорасина, жопой высранная, блять, хуеглазое, пиздоротое ебало червивой блядины, его матери и всего хуева крысиного колена выводка пидорасов. Сука.
Этот охуевший вечер. Говно из палки, черная задница, мысли путаются…Выходной проёбан, вечер проёбан, жизнь проёбана в край.
На меня навалилось мутное серое омерзение от всего вокруг. Лица этих бестолковых ублюдков сливались с засохшим сервелатом, разваренными пельменями, с текстурой бородинского хлеба, запахом пота, помойки, дыма заводов, горелым лесом…
Не знаю, откуда взялся этот мох у меня в голове, все смешалось в единый ком отвращения, будто скатанный жуком-пидорасом.
Откуда-то выплыло краснеющее лицо Наташи, испуганное и мокрое. Я вдруг разом заметил и её возраст, и вылезшие морщины, и глупую красную помаду, и кусочек укропа, торчащий меж верхних зубов.
- Что с тобой? – услышал я её кроткий голосок, доносящийся будто издали.
Я ответил что-то, посмотрел вокруг, нашел себя за столом. Дима подался в сторону Сереги и что-то оживленно ему втирал. Маша как-то уродливо сморгнула носом, то ли от запаха, то ли от омерзения от близости этого уебана. Серега как-то уменьшился, усох, лицо побледнело более обыкновенно, и глаза блестели страданием или хуй его знает чем…
- Пошли вы все на хуй, - я кажется сказал вслух, но никто не обратил внимания, видимо, все-таки не вслух.
Я потянулся за водкой, но бутылка звякнула жалобно пустотой об тарелку с сервелатом.  Кажется, они выпили мою водку. Мою, блять, водку.
Ком двинулся и покатился.
- Чё ты к нему пристал? – раздраженно затараторила Маша, - нравится ему и чё теперь?
- Так то, блять, хуйня как-то. Нет, не может нормальный человек заниматься такой хуйней. Какая, блять, книга? Какие нахуй смыслы, ты ебу дал? Потаенные? Я ебашил десять лет за копейки, я бы за такие бабки, блять, все отдал бы. А он пиздит, что отказался сам чтобы че? Смыслы искать? Ты  пиздабол нищий и долбоеб. А если это все правда, то ты бля вообще неудачник. Никто, блять, так не сделает. Ебло ты мудовое.
Дима горячился, махал своей шевелюрой, засыпая перхотью салат на машиной тарелке. Серега отчего-то смотрел на меня и улыбался.
Бутылка у меня в руки взорвалась. Ком набрал скорость.
***
Осколки разлетелись звонко, а в руке я держал горлышко с острыми краями. Наташа вскрикнула и закрыла рот ладошками. Все обернулись ко мне.
- Съебите-ка вы… на хуй все отсюда, - из меня выползла скрипучая просьба. – Вам здесь совсем не рады. Тебе тупая пизда и тебе говноёб. Особенно тебе, блять. Пришел, выжрал мою водку, съел мою еду, сел на мою табуретку, а теперь никого, блять, никого не спросив, толкаешь охуенно дерзкие идеи подзаборного калия, говнякая все к чему бы не… прикасалось твоё ебучее… человечество…
Дима спохватился, вскочил:
- Ты чё… охуел?
В лоб ему прилетела тарелка, разбилась. Он схватился за окровавленную голову, отшатнулся в испуге и стал отвратительно шмыгать и фыркать.
Маша тоже отпрянула от стола, закричала что-то непонятное, а Наталья тоже отшатнулась к окну и там смотрела на меня, оцепенев и дрожа.
- Валите отсюда! Валите на хуй!
Словно было мало, руки сами схватили за клеёнку на столе и резко дернули со стола. Бутылки, тарелки, обходи – всё посыпалось на меня, на пол, звякнула и разлетелась салатница, стаканы зазвенели, заплюхал салат, показалась щербатая черная столешница, голая и стыдливо нищая.
Что произошло? В какой момент моей смешной жизни всё пошло не так?
Ведь было все неплохо, когда-то новое завлекало, манило, радость еще могла вскружить голову, успехи мучали своей неизбежностью. Блять, что я несу?
Школа, универ, все затем неожиданно скончалось, жизнь открылась своей самой пошлой стороной, а изнутри оказалась пустой, прозрачной, как двустороннее зеркало. Все настолько просто: живи и сдохни, новых загадок никто не приготовил. А те, что были – довольно хуевые, примитивные, и давно разгаданы.
Где все пизданулось? Самое тяжелое, что на этот вопрос ответ самый прозаический: все с самого начала пизданутое, по-другому и не бывало.
И теперь я нахожу самое животное удовольствие в компании юродивого, червя и двух легких, охочих до удовольствий женщин, слетевшихся как мухи на ком навоза.
И никакого стыда я не испытываю, потому что дерьмо не может возмущаться тем, что воняет дерьмом.
Бессмысленно, бессмысленно.
***
Кажется, я отключился. Я прозрел на полу, среди разъебанного праздника. Голова трещала, как осколки под моей задницей.
Я подобрал чудом уцелевшую бурду, которую притащил незваный гость, отвинтил крышку и выпил.
Клюквенная горечь обожгла пищевод, желудок заскулил, как побитая блядь, и мне захотелось рыгануть прямо на пол. Я не поддался зову, продолжая вливать пойло. Спустя мгновения внутри поутихло, затем разлилось тяжелое, свинцовое тепло.
- Бля…. – только и вырвалось у меня, когда бутылка осушилась.
В голову и сердце резко ёбнуло, в ушах застучал какой-то дятел, и краски вокруг стали ярче. Только тут в тишине квартиры я услышал тихие всхлипы, но рядом никого не было. Доносилось из коридора. И я встал, и я пошел, как Моисей, разводя срач по разные стороны комнаты.
Должно быть я отвратительно выглядел, потому что вся свекольная от рыданий Наташа ужаснулась, и тихо сжалась на стуле, когда меня увидела.
Одна босоножка была надета, а вторая беспомощно завалилась набок возле щедро накрашенных красным ногтей её маленькой ножки. По алеющим щекам текли круглые щеки из её прекрасных больших глаз, а под ноздрями было мокро.
Я стоял тупо и бессмысленно, глядя на неё и не понимал, кто она такая и почему плачет. Она вдруг ринулась ко мне и обхватила всего руками. Она прильнула к круги горячим и мокрым лицом, тихонько и кротко завыла, высвобождая какого-то внутреннего обиженная зверька.
Она взметнула яростно глаза, отпустила меня, стала иступлено тереть моё лицо, сама нещадно истекая слезами и источая вой.
Что она делает, я же не плачу?
Её вдруг прорвало:
- Извини, миленький, извини, я не хотела… прости меня пожалуйста, прости!!!
Она уже страшно ревела, скулила, что её мать не отпускала ко мне, что ругала меня, что мать говорила, что мне она нужна только для «одного», что она ругалась, кричала, потом Наташа закричала, что любит меня и несла чушь в таком духе.
- Прости миленький! Она меня сожрет она же всю жизнь меня по кускам жрала, я так не могу больше!
Она стала биться головой о мою грудь, будто хотела пробить дыру, стала кричать, что виновата, в истерике схватилась за голову.
- Пожалуйста, я все сделаю ради тебя, только не бросай! Я буду ковром под тобой, может что угодно делать… только не прогоняй… я люблю тебя, люблю!..
Отчего то руки мои сами её обняли. Мы простояли долго, чудовищно долго, не знаю сколько.
Потом я сказал, что все будет хорошо, поцеловал в мокрую и красную щеку и отправил домой на такси.
Страшные её глаза я не забуду.
***
Мне приснился сон.
Я выхожу из подъезда, сворачиваю на тротуар и иду в сторону магазина за пивом.
Вроде бы утро, небо светлеет, но солнца не видно.
Я все иду и иду, но магазина не видно, и затем я вижу вокруг пустырь, а впереди шумит лес.
Затем на меня из чащи вырывается серая собака с точащими ушами. Она не лает, а только громко скулит.
Не думая, я замахиваюсь ботинком и бью её в морду. Раздается крик, хруст и я понимаю, что у собаки не морда, а перекошенное и окровавленное человеческое лицо.
Собака было пытается бежать к лесу, но спотыкается, и обессиленная падает, затем страшно воет, дергаясь в предсмертных мучениях.
Я тороплюсь, чуть сворачиваю влево и бегу в лес.
В лесу хорошо, я понимаю, почему собака стремилась попасть под его ветви и кроны. Ей бы стало легче, может быть она бы даже поправилась здесь.
Я иду все глубже. Поднимаю голову и вижу, что небо стало кровавым.
А передо мной возник старик в белых одеждах. Он стоит спиной, и я вижу только его длинные седые волосы.
Вокруг нас собираются собаки с человеческими лицами. Лица у них одинаковые, сопливые и заплаканные, и все они издают скулящий вой.
Старик подзывает меня жестом руки. Я подхожу, и он оборачивается. Я вижу, что вместо лица у него сушеная голова собаки, морщинистая и серая.
Он опускается на колени и руками показывает на свою голову.
Я не понимаю. Собаки ноют все сильнее, будто их всех разом выбросили на мороз с ножом в бочине.
Я хватаю голову старика начинаю рыться в волосах. Нахожу среди них ручку, какие бывают на крышках старых эмалевых кастрюлей и тяну её.
Голова старика открылась и внутри лежал почерневший кочан капусты.
Старик настойчиво бил себя по ушам, чего-то от меня добиваясь.
Я начал разворачивать кочан лист за листом, под усиливающийся гул человекособак.
Наконец, я кажется добираюсь до сердцевины, отделяю последний лист, и вижу там мертвое желтеющее лицо человека.
Это было моё лицо.
Затем я проснулся.
***
Ебучий сон забрал все мои силы. Я и так спал мало, а теперь еще сумасшедшие образы кошмара возникли в моей голове, пока я собирался на работу.
Утро начиналось отвратительно. Проснулся среди замызганной комнаты, наскоро отмылся, собрался и вышел из дома.
Небо со вчерашнего посерело, покрылось черными клубнями туч и угрожающе вертелось, разбрызгивая слезы.
До завода я добрался весь вымокший, прохлюпал по проходной мокрыми кроссовками, оставляя грязные следы на серой плитке.
- Салют, - я подал пропуск охраннику Толику, с изъеденным рытвинами лицо.
Он кивнул, открыл проход.
Выйдя из административного здания с другой стороны, я попал на площадь, заставленную блоками пенопласта, упакованных в пленку апельсинового цветами. Ими можно было утеплить весь кремль, такое их было множество. Широкая дорога между колоннами блоков вела в производственные цеха.
По идее, я должен был отметиться о приходе у ставшего смены, но так как вчера я покрыл всю его семью пудовыми хуями, мне сейчас не хотелось с ним видеться. Тем более он испортил мне выходной. Пусть сам приходит.
Я свернул ко второму цеху, зашел в пристройку рядом с основным входом, большим и широким, через которые снуют электрокары. Поднялся по лестнице в раздевалку, там уже переодевались несколько смурых мужиков, с которыми я никогда не пересекался. Я просто кивнул им и пошел к своем шкафчику. Надел синий комбез с лямками, ботинки и накинул сверху синюю курточку. Тут об мою ногу затерся кот Василий, который жил между шкафчиками. Я погладил его спину, назвал блоховозом и дал ему кусок колбасы со вчерашнего стол.
Затем я спустился в цел, в огромное, высокое помещение без стен, с длинной линией, с кисловатым химическим запахом пластика, наполняющим весь этот автоматический мир унылых мужиков и неумолимых машин.
Мое место в иерархии производственного организма у самых ног линии, в самом конце. Мы, шудры, следим, чтобы плёнка не кончалась, а аккуратные апельсиновые блоки попадали на поддоны, что потом увозятся на площадь весёлые водилы на электрокарах.
Там уже собирались домой ночные сменщики. Одного я знал, маленького светловолосого Дамира, ежедневно таскающего на работу торты, которыми обеспечивала его мамаша, работающая в кондитерской. Второго, бледного, худого парня с формой не по размеру, я не знал.
- Салют.
- Здарова, - Дамир пожал руку, - слышал, ты с Александрычем поцапался.
Я только рукой махнул, затем подхватил с линии блок и кинул его на поддон.
- Что у вас там случилось?
Я схватил очередной блок.
- Да просто он крыса хуева.
Дамир осуждающе улыбнулся, покачал головой и попрощался.
- Удачи, - сказал его бледный напарник, глядя пустыми глазами на блок у меня в руках и пошел из цеха.
Я с удовольствием швырнул пенопласт на поддон. Работа хуева начинается.
Через несколько минут подошел Костя, коренастый шудра с плотными выпирающим животом и младенческим круглым ебалом и посмотрел на меня своими белесыми, влажными глазами.
- О, здарова! – прикрикнул он с притворным удивлением, на ходу хватая блок пенопласта.
- Салют. Ты че тут? – у него сегодня тоже выходной.
- Да я так, подзаработать. Ванька в отпуске, я и пашу тут за него, - ответил Костя, бросая, а затем поправляя блок ногой.
- Слышал, ты Саныча послал. Он щас в кабинете сидит, ждет тебя. Лицо зеленющее, будто говна поел.
- Пусть сам сюда пиздует.
Костя покачал головой, прямо как Дамир, и стал перевязывать поддон с горой уложенных блоков.
Линия тянулась метров на пятьсот. В начале в аппарат закидывали мешками кучу химической херни, о названиях которых я не интересовался. Из него тянулся непрерывно кусок пенопласта, метров на двести, затем его нарезала на части огромная гильотина. Затем, с помощью вертикального конвейера, пластины переносились на параллельную первой линию, откуда они попадали в камеру с лезвиями, где их обрезали под нужную форму.
Лишь после этого они складывались в стопку и попадали в арку, где их одевали в нарядную апельсиновую упаковку.
Весь этот процесс естественно напоминал пищеварительный процесс. И я работал у задницы этого автоматического чудовища.
- Костян, отдохни, - сказал я ему через час. Мы работали по очереди, когда с линией всё было в порядке.
Он кивнул и пошел в курилку.
Блок за блоком складывался поддон, и в какой-то момент мозги крепко отключались, засыпали, оставляя пространство между черепом и мозгом для ленивых образов.
За четыре месяца я успел привыкнуть к этому ощущению покорного автоматизма, здесь оно являлось благом: ритм усыплял, и просыпался я лишь к концу смены.
Я успел немного познакомиться с шудрами. Точнее, в иерархии организма линии, шудры были только мы, утиравшие задницу, но в рамках всего человечества мы все просто разные ветви одной касты неприкасаемых. Недалеко от меня, у аппарата, сидел шудра, следивший за полостью рта чудовища, по обыкновению растянувшись на стуле и зевая. Я вообще редко видел его за работой, лишь изредка он что-то шаманил с прибором. Я в общем-то плевал на него, пока он не отказался помогать мне поменять пленку, хотя сам в это время ебал вола и ковырял в носу. После того, как я назвал его мудаком и пригрозил накормить его этой самой плёнкой, он с неохотой сделал доброе дело.
Далее по пищеводу, далеко от нас, стояли какие-то убитые в хлам черти, вечно в чёрной смазке, застрявшие в своих механизмах. С ними я вовсе не пересекаюсь.
Следом, когда пластины начинают обратный ход, у «желудка» чудовища, где шуруют лезвия, шныряет чувак, вроде бы не старый, но будто купивший себе кожу не по размеру. Она висела на нём, колыхалась, лицо пересекали несколько глубоких морщин, а глаза будто выпадали из век. Морда у него вечно хмурая и недовольная. По мне так она выражала тупость. Извините.
Словом, тип неприятный, особенно, когда у него что-то идет не так в «желудке», и нам приходится бежать к нему, и убирать стопки пенопласта до упаковочного аппарата, пока его не починят. Ведь линия почти никогда не останавливается.
Есть еще по мелочи людей. Есть вечно спящий мужик в закрытой ревущей камере по левую сторону от линии. Есть вечно избитый мужик с опухшим, алкогольным угаром на физиономии, у струнного станка.
И собрал, в общем, хуев Ной каждого хуесоса по одному.
***
С упаковкой что-то пошло не так. Плёнка перестала закрывать блоки, видимо сломалась струна, которая спаивает её с торца. Мне пришлось скидывать не запакованные стопки на пол, перед аркой, а уёбка-Кости все еще не было. Прошло уже больше часа.
Я собрал три больших стопки, пока он не показал свои белесые глазки.
- Ох, - удивленно он воскликнул и побежал к арке.
- Бля, Костян, давай быстрее.
Он несколько минут копался, потом махнул рукой и я стал выгружать пенопласт обратно на линию, а Костя скидывал упакованные стопки на поддоны. Через полчаса, когда затор рассосался, Костя сказал мне, что Саныч ждет меня, и пока я не покажусь, он со смены не уйдет. Бля.
Мы сменили ленту, и я пошел в другой цех.
На улице дождь успокоился, тучи немного разгладились, посветлело.
Саныч сидел у себя в застекленной будке и перебирал бумаги. Лицо у него действительно позеленело и в свете ярких ламп отливало болотным.
Он напоминал мне дрожащую крысу, со своей маленькой головой с редкими сероватыми волосами, всегда торчащими в разные стороны, с его худощавым тельцем и маленькими ручками.
У меня с ним натянута тонкая нить презрения и взаимного отвращения. Один раз он учуял запах перегара, проходя мимо меня. Он остановился, странно посмотрел и пошел дальше. А через неделю мне перевели зарплату с урезанной в половину премией, а бухгалтерши пояснили, что у меня якобы выговор.
Саныч поднял глаза и посмотрел на меня сквозь стекло. Я вошел.
- Ну? – сказал он, уставившись снова в бумаги.
Что-то меня это «ну» покоробило, будто и не он звал меня, пидрила сухощавая.
Я резко, в несколько шагов подпрыгнул к нему. Он, заметив, отшатнулся на спинку стула и уставился на меня пугливыми глазами. Я встал перед столом и положил руки за спину:
- Явился по вашему зову, ваше благород…
Саныч взорвался, ударил папкой об стол и заверещал:
- Ты кто такой?!
- Я человек.
Он сверкнул глазами:
- Вот уж не знаю, человек ты и или животное.
- Так ты это, обиделся что ли? Да ладно, чепуха. Нажрался я, пьяный был, ничего не помню. А если и сказал чего, так это не со зла, не бери в голову… Ну я слышал, конечно, мужики сказали: «послал Саныча на хуй». А я им говорю: «помню, что он позвонил и потребовал, чтобы я вышел поработать в мой долгожданный выходной, а чтобы на хуй послал – не помню». А мне ж они говорят: «точно послал на хуй, а еще хуеглотом и пиздоглазом назвал». А я не помню такого, и возражаю: «Да чтобы Саныча хуеглотом и пиздо…»
- Вон! Пошел вон, скотина!!
Он был весь красный, будто распух даже. Я заметил, что когда он крикнул, то случайно плюнул на семейный портрет с его крысиным выводком, и тут я оглушительно рассмеялся.
- Да ты все мозги пропил, сумасшедший! – дико посмотрел на меня, будто увидел привидение с десятью сиськами.
Досмеявшись по пути до двери, я вдруг ощутил какое-то опустошение, будто душа моя унеслась далеко и надолго.
- Что там у Кириллыча-то случилось? Он гляну на меня с чудовищным презрением, какого даже раньше не было и отрывисто сказал:
- Сыну плохо, в больницу повез!
Я постоял, глядя с минуту в его глазки, наполненные до краев ненавистью. Ко мне.
- Понятно, - вырвалось у меня.
Я уже почти вышел, как услышал фразу:
- Готовься к увольнению.
Я ответил ему уже через стекло, показав большой палец.
***
В курилке сидел Николай, мужик лет сорока пяти, худой, вымотанный и дымил. Увидев меня, он засмеялся и подал руку:
- Ну ты дал, бля! Молоток! Видал вчера как Саныч говно изошёлся, скакал по кабинету, пизже всякого фильма! Повеселил, благодарствую!
Я закурил и присел рядом.
- Да не за что.
Он еще немного похохотал тихонько, а затем спросил:
- И чё щас, хуево всё?
- Хуёво.
- Пизда? – он заглянул мне в лицо с хитрым прищуром.
- Пизда, - ответил я равнодушно.
Он улыбался, показывая свои серебряные зубы, похожий на кота, что обожрался сметаны, и откинулся на спинку скамейки.
- Пизда – это хорошо, - произнес он мечтательно, - не ссы, нехуй тебе здесь тухнуть, это нам, кончелыгам всяким зековским, дорога в пизду, а ты себе получше работу найдешь, молодой-здоровый.
- Это верно, дядя Коль, что в пизду, но не совсем.
Я встал, швырнул окурок в урну. Коля смотрел с прищуром, с окурком в зубах.
- В пизду – это хорошая дорогая. Да и не для всех. А для всех дорога – на хуй.
Коля засмеялся.
***
Я вернулся на линию, отработал еще час, и передав очередь Косте, пошел спать в уголок цеха, где у нас припрятано несколько блоков, формирующих неплохую лежанку.
Костик, охочий до сплетен, доёбывал с вопросами о разговоре, но я отмахивался, под конец вовсе послал его. Он обиделся и стал бросать блоки в нелепом видел огромного красного младенца.
Мне не спалось. Настроение было поганое, будто меня выпотрошили и набили тухлой рыбой. Нещадно хотелось выпить, чтобы заглушить это вонь внутри. Еще работать и работать. Лучше бы Саныч меня уволил прямо сейчас.
Я открыл глаза и стал смотреть в далекий выбеленный потолок. Я сейчас настолько же далеко от человек в своем уебанстве, как далёк от меня этот ослепительный белый кусок потолка, через который не видно заветную звезду, стремительно летящую на мою голову.
Зря я так с Санычем, зачем я его провоцировал. Какого хуя теперь делать?
Справа показалась голова Кириллыча.
- Привет.
- Салют, - произнес я, поднимаясь, и пожал его жилистую ладонь.
 Кириллыч присел рядом и сказал уставшим голосом, срывающимся на тихий кашель:
- Спасибо тебе, кхе, не знаю, что бы делал, если б ты не заменил.
Он глядел себе под ноги, сложив случайно руки между колен лодочкой, будто просил подаяния.
- Да не вопрос, фигня.
Кириллычу где-то лет сорок, он высокий, широкоплечий, даже слишком жилистый. Все его изъеденное морщинами лицо подавалось вперед. Он пылало болезненным красным огнем, а блестящие глаза выдавали усталость.
- Нет, не фигня, - сказал он тихо, но отчетливо.
Я из вежливости спросил, как там его сын. Неожиданно Кириллыч затараторил:
- Плохо, очень плохо. Детям с такой болезнью надо много всего, коляски, всякие пандусы, реабилитации и прочее. Нету денег, нету, не знаю, что делать. Добрые люди помогают, как ты, например, но этого мало, слишком мало – не мне! – кхе – а ему!.. И им воздух нужен, чистый воздух, кхе, а он в четырех стенах лежит, любой бы с ума, кхе, сошел. А вчера ночью закричал, кхе-кхе, забился, мы его в больницу повезли, да класть то некуда… А он в коридоре, с капельницей, заснуть не может… Ему страшно, он ведь все понимает, кхе… Хоть и такой. Глаза-то вижу! Ужас, ужас и ничего! Сердце болит, оставить, кхе, не могу… Вот и сейчас успокоился, спит как ангел, кхе, ангел, я и приехал… жена присмотрит…
Вдалеке, будто тушканчик над травой, стоял среди блоков Костян и таращился на нас.
- Кхе, еле уехал, смотрел на личико его глупенькое… кхе, спит как ангелочек, ты бы видел, кхе…
Он был словно в бреду. Я похлопал его по плечу, он спохватился, схватил мою руку и потряс её:
- Спасибо, спасибо…
- Да фигня, Кириллыч, фигня, - сказал я, осторожно вытаскивая ладонь из его тисков, - может, тебе домой, отдохнуть? Я поработаю.
- Нет, нет! – он решительно встал, - деньги мне нужны сейчас, очень… Надо работать.
- Да ты брось! Я за так отработаю, за тебя. Деньги себе оставишь.
Он испуганно вперил в меня глаза.
- Нет! Спасибо, но нет. Я тебе потом отправлю за эти часы, и не отказывайся.
Я не знал, что еще сказать. Он смотрел на меня, на него.
- Ладно, - произнес я и встал.
- Еще раз спасибо, - он снова пожал мне руку и пошел к сгорающему от любопытства Костяну.
- Удачи, - сказал я ему вслед и пошел домой.
***
Вся эта дикая, бессвязная дичь, вспышки откровенности, незаслуженные благодарности, весь этот невнятный день привёл меня в магазин. Я взял несколько бутылок пива, со скидкой, естественно, и сидел сейчас в секретном месте, на лавочке в лесном закутке, в котором местные алкашики прятались вечером от полицейского патруля.
И знаете, что? Мне было заебись. Заебись, знаете. Во-первых, я пил крепенькое пиво. Во-вторых, небо прояснилось и дул приятный освежающий ветерок. А в-третьих, я не знаю, что мне делать. Я похоже безработный, мне нехуй делать в этом городе и мире, и, наверное, это лучшее, что мне может предложить эта жизнь.
Заебись.
Шелестят мокрые листья, как мои пьяные дни, журчит река-говнянка, как мои достижения, и лучше быть в принципе не может.
Заебись.
Издали приближалось нечто шуршащее, нарушая мое уединения среди осин и мусора.
Наконец показался бомжик в синей, мятой футболке и джинсовом жилете, с черными драными зимними ботинками на ногах. Он тащил за собой мусорный мешок – всю, наверное, свою жизнь.
Увидев меня, он остановился на секунду, поглядел недоверчиво подбитым, заплывшим глазом, видимо, раздумывая, стоит ли нарушать мой покой. Наконец он пошамкал губами и заковылял к мусору, среди которого стал разбираться бутылки и аккуратно класть их в свой пакет.
Я уж было допил и собирался идти домой, но бомжик решился, подступил ко мне и прошамкал пухлыми губами:
- Бутылочка… не нужна вам?
Я уставился на него, как бы не понимая.
Он повторил громче:
- Бутылочку… не побрезгуете оставить?
Он произнес эту дурацкую фразу, будто хуев дворянин на балу.
- Бутылочку хочешь?
Он кивнул, мотнув всей своей слипшимся гнездом волос.
- Бутылочку? – тихо переспросил я.
Он осторожно шагнул назад, но кивнул снова.
- Ну забирай тогда, - сказал я.
И разбил её об лавку с оглушительным приятным хлопком. Куски разлетелись по земле, расплескалось пиво.
Бомж отшатнулся, звякнув пакетом с бутылками, споткнулся и упал на спину.
- Вот твоя бутылочка.
Я встал зачем-то, пошел на него с острым горлышком в руке.
Он загрёб ногами по окуркам, по мусору, издал какой-то звук между бульканьем и вскриком, будто цапелька, перевернулся на живот и уморительно зашаркал ногами по земле на четвереньках пытаясь убежать. У него не получалось встать, мешались огромные ботинки не по размеру, он всё падал и вставал, падал и вставал.
Я омерзительно весело засмеялся, пока шёл на него с этим осколком. Он так уморительно падал и визжал.
- Стой, - крикнул я наконец.
Удивительно, но он остановился, бессильно упал на спину, повернувшись и закрылся грязными, черными тонкими ручками, будто ребенок от водяного пистолета.
- Не надо, пожалуйста, - застонало он тонко.
Я подошел, почему-то хихикая. Вся это ситуация происходила для меня в веселящем тумане, так он нелепо просил, стонал, так смешно он ковылял. Я будто попал в кривое зеркало.
- Тебя как зовут? – спросил я, подойдя ближе.
Он, как бы не веря, что еще жив, развел немного руки, и на меня устремились глаза полные ужаса. Грязные, разбитое лицо, заплывшее, небритое, которое так боялось и выражало такое желание жить. Глаза, большие серые, заплывшие глаза, полные ужаса.
- Тебя как зовут? – повторил я.
- Александр, - ответил он хрипло, но громко, будто с вызовом.
- Ебать ты долбоеб, Саня. На тебе лица нет.
Глаза его расширились, ужас потихоньку сходил с них, руки он опустил, чуть привстал на локтях, но встать не решался.
- А лет тебе сколько?
Он ответил через мгновение:
- Двадцать восемь.
- Ебануться.
Я бы ему никогда не дал меньше сорока.
- И как тебе, Саня, нравится такая жизнь?
Саня чуть перегруппировался, подтянул ноги, будто приготовился съебать.
- Да не трону я тебя. Извини за ту… Короче, настроение плохое. Уволили, понимаешь? Хочется что-то разбить, хуйню какую-нибудь учудить. Да и жизнь хуева, маешься пару десятков лет, а потом дохнешь, как собака. Ну и хули?.. Так как ты, Саня? Справляешься?
Пока я говорил, он встал, чуть отряхнулся и затем пожал плечами.
- Не пробовал вернуться в жизнь?
Он посмотрел на меня с каким-то даже вызовом, что-то сверкнуло в глазах. Он ответил твердо:
- Нет.
- Идейный?
- Наверно.
- Бухаешь?
- Да.
- Ебать ты долбоеб, Саня.
Он не обратил внимания, стал засовывать в пакет вывалившиеся бутылки.
- Ну тогда выпей за нас, - сказал я и достал бумажку.
Саня сперва насторожился, но потом в нем проявилось прежнее и он взял, хоть и с опаской, деньги.
- За меня и за Серегу Выпей. А я выпью за тебя, - сказал я и пошел домой.
***
Возвращался домой я в легком настроении. Ситуация с саней подняла мне тонус. Простите мне цинизм, просто я понимал, что видел своё будущее, и не мог не посмеяться, с какой легкостью я смотрю в него.
Просто потрясающе.
Я взял водки, салата, чтобы закусить. Допил перед подъездом вторую бутылку пиво, рядом с недовольной старушкой, которая недовольно качалась сидя на лавке.
- Алкаш, хоть бы постыдился, - прошамкала она, глядя в сторону.
- А что, в ваше время не пили, мать? – спросил я, допив и выбросил бутылку в урну.
- Еще как пили, тебе и не снилось, как пили. Только дома прятали гузно своё. А потом огурчиками лечились. А ты говно и на говно похож, бесстыдник.
Я рассмеялся и вошел в подъезд.
Эх. Ну может быть и не так всё плохо? У меня еще месяц аренды оплачен, скоплено немного денег, даже бутылка водки есть целая, не пропаду.
Надо позвонить Наташе, извиниться и встретиться с ней сегодня. Слишком я как-то грубо её спровадил вчера. Сейчас приберусь, поем, посплю часок, а потом она приедет, и мы посидим. Какая же она была вчера теплая и хорошая. И так расстроилась.
С такими мыслями я зашел в квартиру. Скинул всё в коридоре и пошел в ванную умыться.
А еще Серега. Как он там? Вчера я бросил его в чан говна. Дима этот хуев, будто банный лист к нему пристал. Надо извиниться.
Я вышел из ванной, постучался к нему. В его комнате что-то вдруг грохнулось.
Я распахнул дверь и увидел, что Серега болтается в петле.
***
Серега был жив. Он дергал руками и ногами, его тело дергалось.
Под ним лежал мой старый табурет, вокруг были раскиданы разорванные клочья бумаги, и все комната походила на сарай.
 Я заметил, что стою на месте и тут меня словно ужалили, опомнился, подскочил, ухватился за ноги и приподнял тело.
Тут же он схватился за меня слабыми руками, затем ударил меня по уху, я почувствовал, как по шее потекло что-то тёплое и густое.
Серега вытянул электрический провод из потолка и привязал к нему тонкую бельевую веревку. Не так уж он высоко висел, но я не мог развязать тугой, крепкий узел у Сереги на затылке.. Лицо его бледное, пылало гневом. Оно начало краснеть, но я не давал ему задыхаться, поднимая тело вверх. От этого Серега все более злился, рычал и бил своими слабыми руками мне по лицу.
Наконец я понял, что весь в крови, натекшей из порезанных вен, и что всё вокруг уже запятнано кровью.
Узел не поддавался, и провод не хотел обрываться.
Я уже минуту держал его, судорожно пытаясь понять, как вытащить его из петли.
Наконец я решил, что нужен нож, наверное, он где-то рядом, ведь чем-то он порезал вены?
Я начал искать его глазами, но в бардаке и беспорядке в темноте ничего нельзя было разглядеть.
Надо бежать на кухню.
Я поднял одной рукой табуретку, поставил его коленями на неё, чтобы была опора.
- Не вздумай! – крикнул я и побежал на кухню.
Уже там я услышал грохот табуретки.
«Сука!»: подумал я.
Серега снова висел, но уже дёргался очень тихо.
Я подпрыгнул, схватил его вновь за пояс и разрезал веревку. Серега свалился на окровавленные книги, словно неживой. Я стянул петлю с шеи и несколько раз ударил Серегу по щекам, пока он не приоткрыл глаза. Я перетянул руки его футболками, перевязал раны, которые лежали тут и сделал быстрый звонок в скорую.
***
Скорая приехала быстро, минут за пять. Серега постоянно терял сознание, но я бил его по щекам, щипал за нос и уши и матерился.
Бодрая, низенькая докторша с высоким сухощавым фельдшером вытолкали меня из комнаты.. Фельдшер поддержал меня, дал мне какую-то таблетку и пошел за носилками.
Через несколько минут Серегу, перевязанного бледного, понесли до кареты. Глаза его бессмысленно глядели в потолок, и, если бы они не блестели от слез, я подумал бы, что он мертвый.
Меня оставили.
Я как-то бессознательно забегал по квартире, будто в панике или в беспамятстве, хватался то за швабру, то за веник, то открывал холодильник и смотрел на полки и никак не мог понять, что происходит.
Очнулся я в ванной, с бутылкой водки, льющейся в мою глотку. Я стоял бледный, выпотевший насквозь, с окровавленным лицо.
Я выпил с половину и только тогда я выдохнул. Пиздец.
Я умылся, стер с себя кровь, вытерся и выпил еще. Затем я отчего-то пошел в комнату Сереги.
Пол усыпали рваные, исписанные красивым почерком клочья бумаги. Тысячи клочьев, будто белые цветы, устлавшие ложе.
На огромной груде книг лежала стопка единственных уцелевших листов, придавленная сверху старым пленочным фотоаппаратом. Я поднял и едва взглянул, понял, что нашел предсмертную записку. Я хлебнул водки, глаза сами собой побежали по строкам:
«Что ж, здравствуй, мой сосед!
Мы живем уже полгода вместе, но я только сейчас, когда пишу письмо, осознал, что не знаю твоего имени. Странно и нелепо.
Тем не менее, хочу извиниться за то, что переложил на тебя бремя моего трупа, с которым тебе придется возиться, по крайней мере, на первых порах. Извиняюсь и благодарю за это.
Это письмо адресовано моей матери, почему все произошло так, что я ушел из жизни, но тебе, сосед, я советую прочитать его тоже, поскольку многие слова здесь будут касаться и тебя. Я тебя, боже упаси, не обвиняю ни в чем, просто так получилось, что решение о самоубийстве созрело рядом с тобой.
Если же ты не хочешь читать дальше, что в общем-то ожидаемо, ведь ты в принципе не обязан интересоваться всеми обстоятельствами, то, пожалуйста, сохрани письмо и отдай его моей маме, когда она придется за моими вещами. Если что, вот её адрес: … . А тебе спасибо за все, и прощай!»
Я остановился, выпил еще и продолжил:
«Здравствуй, мама!
Я не смог, извини меня пожалуйста, что заставил пережить все это. За все я прошу прощения, особенно за то, что бросил тебя последние годы. Я всегда был эгоистом, даже сейчас, когда мои кости ложатся на твои плечи. Что-то пошло не так, думал я раньше, но сейчас понимаю, что все закономерно.
Отец научил меня жить. Да, все всегда считали меня сообразительным, и отец смог слепить из меня свое подобие, хорошее, крепкое и функциональное. Знаешь, я даже не виню его одержимость этим, теперь понимаю его эту страсть: самоотречение во имя великой цели.
Да, затем он погиб. Ты и сама все знаешь рассказывать не смысла. Я не плакал на похоронах, потому что ничего не понял, лишь потом я ощутил, как тиски, сжимавшие мою голову и сердце, разжали и я внезапно осознал, что они сжимали пустые меха, ни с добрыми вином, ни с худым. Их наполнял воздух, который вырвался наружу с неприятным звуком. Я оказался пустым, совершенно пустым, и ничего не могло заполнить меня, ни вино, ни женщины, ни успех, ни работа. Все это такое пустое, ненужное, в нем нет осмысленности, это была жизнь автомата, и вот почему я все продал и переехал в эту нору. Я хотел остаться один, среди пустой комнаты, без света и суеты, чтобы понять наконец, что нужно мне, а не отцу.
Я изучил затем Евангелие, жития святых, житие пророка Мухаммеда, читал Конфуция, Сиддхартху Гаутаму, что-то даже из современных сектантов.
Я перечитал всех философов, которых мог понять.
Ничего не зашевелилось в груди.
Затем я читал художественную литературы, классиков, не буду перечислять.
Всё безжизненно, все ошибаются, когда говорят, что писатели глядят на суть, изнанку жизни, а потом описывают ее. Это ложь. Писатели смотрят только вглубь себя, и пишут только о том, что творится у них внутри. Писатели не знают жизни, они хорошо знают себя и свои глубины.
Я подумал, что смогу познать себя, если начну писать, глядя в себя, как писатели. И я начал. И писал до сего дня.
И не заботился о стиле, боже упаси, я искал, искал где спрятан Я между этих строк.
До последних дней моих я писал и вглядывался, глядя в никуда. И тогда, когда пришло время ставить точку, я осознал, что провел работу впустую. Нет, я знал, что смысл где-то рядом, даже здесь, в моем гнезде, закрытом от мира, он шуршит где-то между листами, за обоями, между столом и стеной, между половиц он скрипит. Но я никак не мог уловить. Зачем я на этом свете?
Неожиданно я стал наблюдать за соседом.
Ежедневные излияния превратили его за полгода в борова (уж прости меня, если читаешь). Когда он переехал, он был крепким, подтянутым молодым человеком. Он потолстел за полгода, оброс, перестал бриться. После работы он пьёт, ржет, иногда ведет совершенно животную жизнь.
И все равно, в нем что-то есть, будто он специально низводит себя, принижает и доводит до состояния зверя, чтобы от него все отстали.
Может быть, он устал от жизни?
Я видел, как он смотрит на звезды, ночью, пьяный, засаленный, опустившийся, как в этот момент прояснилось его лицо, которое обычно вечно выражало насмешливую брезгливость. Смешно представить, что этот человек, напрочь отрицающий саму идею опрятной внешности, может иметь наглость выражать к кому-либо брезгливость.
Наш разговор о жизни. Какое-то полнейшее отрицание всякой цели, смысла. Мне было жалко, как этот, я убежден, неглупый человек может высказывать настолько банальнейший нигилизм. А ведь ему не по душе это. Как когда-то и мне было не по душе полнейшая пустота внутри. Он сам себя в неё опустил, в эту липкое болото нигилизма.
Тем более мне стало ясно, что он ненавидит себя, когда вспылил на Дмитрия.
Дмитрий? Что такое Дмитрий? Это существо нашего с ним вида, ничем не хуже нас, только он честнее и органичнее нас. Он довёл свой нигилизм до конца, выпил его до дна, и от него оттолкнулся и зацепился за единственную ценность, которую предоставила ему собственная жизнь. Он лучше нас, чище.
Сосед мой, услышав то, что говорил сам накануне, возненавидел себя и стал разрушать вечер, дабы отогнать эти мысли. Он просто взбунтовался против самого себя…»
Я выпил еще. Бутылка почти закончилась.
«…И это прекрасно, что душа его способна на бунт, ибо это первые симптомы болезни, которая, если он поборет её, приведет к обновлению.
Я видел, как он плакал, обнимая несчастную девушку. В этом есть надежда.
И я понял, что единственный выход и спасение – самоубийство. Нет ничего более безответственного по отношению к тебе, мама, но я не способен на бунт. Мне нечего свергать в своей душе. Для меня единственный выход – шагнуть за порог, совершить эксперимент на самом себе и познать секрет инобытия.
Я готов к этому. Я совершенно спокоен.
Все, что я мог познать здесь в своей душе, я познал. Мне больше не нужен роман. Я изорвал его. Пусть останется эта записка как доказательство того, что я существовал. Тело я прошу сжечь, а прахом удобрить любое дерево подальше от города.
Прости, мама. Папа, мы скоро увидимся. Я никого не любил, но сейчас люблю всех, это нетрудно, когда осталось совсем не много.
Прощайте».
Я допил бутылку. Я был совершенно опустошен.
- Ебать ты долбоеб, Серега.
***
Я решил поехать домой, к семье. Собрался в два дня. Первый день полностью заняла уборка. Я вычистил свою комнату, каморку Сереги, помыл полы, отдраил кровь. На второй день сходил на работу, написал заявление по собственному желанию. Саныч был удивлен, что я сдался без боя, не оскорблял его, но его всё устроило. Наверное, у меня был смиренный вид. Он дал мне обходной лист, и не попрощавшись сразу занялся своими бумагами.
- Ты извини, если что, - сказал я.
Он поглядел на меня, ожидая подвоха, но потом просто покачал головой и вернулся к бумагам.
В последний день я закрыл двери квартиры, оставил ключи у соседа, предупредив об этом хозяина.
На вокзале я позвонил Наташе. Она была рада звонку. Я сказал, что уезжаю домой, но, скорее всего, скоро вернусь и тогда обязательно с ней увижусь. А еще извинился. Она сказала, что будет звонить и, конечно, захочется меня снова увидеть, когда я вернусь.
Я купил билет и пошел к Сереге в больницу. Еще два дня назад я звонил туда и узнал, что он в порядке, просто очень ослаб. Ему зашили руки. Теперь он отдыхал, и его можно посетить.
В палате лежали и взрослые и молодые мужики. Я увидел Спящего Серегу в углу палаты, у окна, а рядом с ним сидела старая женщина, обмотанная серой шалью.
Едва она увидела меня, она вскочила и быстрым шагом приблизилась.
- Спасибо вам! – сказал она негромко, сверкая голубыми глазами. – Спасибо, что убереги.
- Не стоит, я помог просто и все…
- Нет, вы сохранили мое счастье. Это стоит всего на свете.
Вдруг она схватила меня за голову и три раза поцеловала в щеки, сначала в одну, потом в другую; поклонилась и перекрестилась.
- Мама, не смущай ты его, - тихо донесся голос Сереги.
- Тебя никто не спрашивал! – строго сказала она, пожав губы, - тебе теперь отмаливать свой грех.
- Может и отмолю… Дай нам поговорить. пожалуйста.
Женщина еще раз перекрестила меня, потом – Серегу и быстрым шагом пошла к дверям.
Я подошел к койке Сереги.
Он был весь бледный, почти, синий, но выбритый и причесанный, весь в белом, чисто, окруженный белыми подушками и белым одеялом.
За окном напротив закапал дождь.
- Ты не показывал ей письмо? – задал он вопрос, слегка тревожно сдвинув брови.
- Нет.
- Ну и хорошо, - лицо его разгладилось, и он слегка улыбнулся. – А сам читал?
- Конечно.
- И как тебе?
- Хуева банальность.
Серега ухмыльнулся.
- Это да.
Я присел рядом. Достал из сумки апельсины, яблоки, мандарины, сложил на кровать.
- Пожалуй, это тоже банальность, - он указал пальцем на гостинцы.
- Не выебывайся. Это пользу принесет, в отличии от твоей писанины.
Он тихо засмеялся и затем задал вопрос:
- Ты куда теперь?
- Домой, увижусь с родителями. Я их три года не видел.
- Я не видел мать целый год, - сказал он, глядя на дверь, - однажды просто исчез. Оставил только записку, что со мной все хорошо, и что я хочу побыть один. Теперь только свиделись.
- Тебе пошло на пользу.
- И тебе пойдет.
Мы посидели с минуту глядя за окно. Солнце закрыли тучки и теперь отмывали улицы от пыли и грязи, поливая их своими слезами. Из открытой форточки дыхнуло свежим.
- Ты собираешься повторить свой… выход в небытие? – спросил я.
Серега медленно помотал головой:
- Нет надобности. Я побывал там ровно минуту, пока ехал в скорой. Мне врач сказала. Там ничего нет.
Он улыбнулся.
- Об этом я тебе и говорил, Серега.
Он повернулся, посмотрел синими блестящими глазами, затем протянул мне перебинтованную ладонь и произнес:
- Кстати, а тебя как зовут?