Проснулся я от вкуса пепла и сахара на языке – практически в горле.
Пепел, в смысле настоящий пепел. Уголь, табак и какой-то омерзительно сладкий спирт, и все это, казалось, промариновало нежное мясо языка. Во рту одновременно царила сухость и весь он казался жутко липким. Когда я попытался сглотнуть все это прочь, горло отозвалось режущей болью.
Пришлось полежать. Голова кружилась.
Я наивно попытался справиться с вертолетами. Уставился в потолок, а конкретнее – на торчавшую из него головку гвоздя. От этого самого гвоздя по всей побелке струились трещины, как будто он паук, а все остальное паутина. И побелка не такая уж и белая. Пожелтевшая маленько.
Гвоздь выглядел нормально. Но не все остальное. Все остальное выглядело странно. Тот же свет из кривенького окна, видного краем глаза. Шум тоже непривычный. Да и запахи тоже.
Должно вонять Дошираком, а из распахнутой пластиковой створки должен доноситься городской шум. Общежитие располагалось рядом с трассой, и потому, по утрам, обычно в комнате стоял непрекращающийся гул множества машин.
А теперь тут что-то другое. Пыхтение какое-то. Даже как-то и не знаю, чайник чей-то страдает, или вроде того.
Но стоило сосредоточиться на звуке, как в голове сразу вылезла картинка. Помпы – стереотипные такие. Нефтяные. Качающиеся вверх-вниз, они обычно там же, где и нефть. И выглядели они, в моей голове, вроде как и такие же, что я видел проезжая через Башкортостан – но, одновременно, иначе, примитивнее.
Я попытался встать и плюхнулся обратно. Пружины недовольно скрипнули, одна из них явно собиралась проткнуть меня насквозь через матрас толщиной с папиросную бумагу. Белье все липкое, башка весит раза в три больше, чем должна. Сердце колотилось не в груди, а прямиком промеж глаз.
Вывод простой. Нажрался я вчера как свинья, и теперь за это огребаю.
Но, епт, воняло все равно странно. Это не общага. Вискарь – ну, это правдоподобно. Тончайшие нотки сала – сомнительно, но вероятно. А вот табачком несло больно уж сильно, табаком и мылом. И чем-то непонятным.
Тем временем, муха попыталась убиться об окно. Врезалась в открытую створку, упала, полетела снова.
— Дин? — позвали из-за двери. Женщина, немолодая, говорила в нос. — Ты проснулся?
Я чего, с иностранцами вчера пил? Африканцами или индусами? Так нет, я б сейчас дышать не мог от вони.
— Дин, ох лучше бы ты не перепачкал свежие простыни, — продолжил голос. — Мистер Паттерсон скоро придет. Ты понимаешь?
Фамилия какая-то знакомая Паттерсон. Не, точно не собутыльник. Но кто-то знакомый, кто-то…
— Ага, — хрипло сказал я, затем облизнул губы. — Уже встаю.
И вот тут я понял, что что-то ну совсем не так. Потому что ответил-то на английском, на автопилоте. И голос ни разу не мой. Низкий, медленный, гласные растягивает. Вот вообще не мое. Как в фильмах, которые иногда смотрел в оригинале. Американский голос.
Из-за двери послышались отдаляющиеся шаги. Доски скрипели под ногами, из-за чего, казалось, можно было карту коридора построить.
Я с хрипом закрыл глаза.
И вспомнил, как тридцать второй автобус размазал меня по асфальту. Аккурат как с пар возвращался.
Затем короткая тьма – будто сон. Затем – чья-то жизнь, которую видел через чужие глаза. Бутылка, смех, тепло и тьма, спирт как жидкий огонь. Чувства знакомые, но не мои, никогда так сильно не напивался. Затем мир принялся вращаться – и, затем, обрыв где-то в груди.
Я помер. Мы оба померли. И теперь я где-то здесь, хрен знает где, болтаю на американском английском, как будто это родной язык.
Провел ладонью по потному лицу, затем уставился на пальцы. Не мои. У этих побольше мозолей будет – сама ладонь, в основании пальцев. Сами пальцы длиннее, кожа бледная но загорелая. Едва заметные шрамы на костяшках пальцев. Тонкое простенькое кольцо на мизинце.
Я резко сел. Вертолеты чуть не уронили меня на пол, но удалось сдержаться. Комната вот уж точно не была общагой – как минимум, комната эта полностью деревянная. Стены, пол с потолком, окна. Штукатурка с потеками. Небольшой шкаф с выдвинутым, едва не упавшим ящиком – там была одежда. На спинке стула висела небрежно наброшенная рубашка.
За окном – неестественно голубое небо и, в отдалении, какая-то движущаяся хрень. Проморгавшись, понял, что это был деревянный нефтяной насос. Качающегося типа, или как он там. Который непрерывно клюет.
Одежда, очевидно, тоже не моя. Я шляп не ношу, а тут одна была накинута на ножку кровати, широкополая. Рубашка тяжелая на вид, из какого-то толстого хлопка, пуговицы не пуговицы.
На шкафу стояла выцветшая фотография под пыльным стеклом. Двое, перед нефтяной вышкой. Один помоложе, один постарше, оба держали в руках шляпы. Оба улыбались.
В голову закралось какое-то неловкое подозрение, что младший из них…
— Дин Артур Кроуфорд, — пробормотал я.
Ага. Он. И я. Сыночек допился до могилы – и вместо того, чтобы помереть как подобает, отдал мне свое тело.
— Вот тебе и новое начало, — сказал я. Все так же на английском. Голос становился привычным, и это маленько пугало.
По холодному полу, я добрался до зеркала над шкафом. Пришлось немного попривыкнуть. Никогда раньше не думал о своем центре тяжести, а тут оказалось, что он где-то повыше, спасибо росту и широким плечам.
Зеркало маленько запотело. Я смахнул всю эту влагу и уставился на самого себя.
Могло быть и хуже, вообще-то. Дин Кроуфорд оказался… ну… обычный человек возраста двадцать с чем-то. Челюсть квадратная, нос ломали как минимум один раз. Глаза бледно-голубые, практически серые – вот это выглядело неплохо. Волосы белобрысые, вроде и пострижены, а вроде и забили на них в итоге.
— Дин! — крикнули вновь. Затем торопливо постучали в дверь. — Мистер Паттерсон уже здесь! Ты меня слышишь?
Теперь я этого Паттерсона вспомнил. «Вспомнил». Худой мужчина в черном костюме, шляпа всегда в руках, и весь такой из себя… бюрократ. С бумагами возится, с законами. Адвокат, может быть. Мой живот скрутило от одного только воспоминания, так что, наверно это плохой знак.
— Слышал, — крикнул я хрипло. — Скажи, что сейчас спущусь.
Стащил со стула рубашку, натянул на себя. Пахнуло потом и пылью, с нотками табака. Ткань такая, негибкая, просоленная или типа того. Оказалось, что вместо пуговиц тут кнопки – ну, это не проблема. Никогда не было, а тут еще и тело помогло, мышечная память.
Штаны лежали на стуле. Под ним стояли кожаные ботинки, с красноватой пылью въевшейся в швы. Оделся я на автопилоте, что, наверно, пугающая маленько мысль, потому что одежда и тело не мои, а ощущались все больше и больше как мои. Ну, по крайней мере, штаны были все теми же джинсами, ремень был сразу на штанах, так что в этом Дин и я походили друг на друга.
В кармане штанов нашлась плоская фляжка. Крышка откручена, болталась на цепочке. Судя по запаху… ну прямо палево какое-то, а не нормальный виски. Таким торговать стыдно должно быть. Неудивительно, что Дин откинулся.
Фляжку закрутил и оставил на шкафу. Не будем повторять тупых ошибок.
Коридор за дверь оказался узкий и темный, обделанный деревом. На стенах висели фотографии людей, которых я не знал – но знал Дин, а значит, информация помаленьку протекала в голову. Доски под ногами скрипели со свирепой старостью.
Звавшая меня женщина… не мог сразу понять, кто она. Горничная, родственница, и то и другое, ждала в конце коридора, руки сложены на груди в терпеливом ожидании. Лет ей под полтинник, волосы собраны в пучок. На переднике виднелась мука.
— Выглядишь так, будто тебя из могилы вытащили, — сказала она без прелюдий. — Снова.
— Я в порядке. Просто… Ну… Понятное дело.
Она сжала губы:
— Ты обещал Мистеру Паттерсону, что эту встречу с ним проведешь трезвым.
Не нравится мне это слов – «обещал». Адвокату обещал. Долги, вот даже гадать не надо, точно долги. Там за окном может и стоит нефтяной насос, только это ж не значит, что все денежки мне сразу в карман льются.
— В порядке я, — технически правда. — Справлюсь.
Она принюхалась и чуть поморщилась, но отступила в сторону:
— Он в кабинете твоего отца. Уж потрудись, не заставляй мертвеца стыдиться.
На это мне сказать было, в общем-то, нечего. Отец не мой. Но, похоже, кабинет теперь мой, и насосы на улице, и все остальное прочее тоже. В каком-то смысле да, надо было потрудиться и не облажаться. Ну хотя бы приличия ради.
Комната в кабинет оказалась сделана из тяжелого дуба. На секунду я застыл с рукой на ручке, затем разгладил рубашку и вошел.
Полным-полно книжных шкафов вдоль стен, забиты до отказа, аж полки провисают под весом бухгалтерии, каких-то каталогов с аукционов, выпусков «Журнала о Нефти и Газе». Громадный стол по центру, заляпан чернилами и изрезан царапинами, весь ломится от бумаг, конвертов, карандашей.
Человек в черном костюме поднялся мне навстречу. Худой, воротник великоват, лысеет, но волосы все равно аккуратно зачесал назад. На носу висели тонкие очки. У ног его стоял чемодан, а сам человек прямо-таки излучал извинение хрен знает за что.
— Доброе утро, мистер Кроуфорд, — сказал он.
В принципе, голос его звучал именно так, как и ожидалось. Сухой, собранный. Джеймс Паттерсон, адвокат – вспомнилось. Обратился он ко мне так, будто перемешал профессиональное уважение с ноткой беспокойства.
— Доброе утро. Прошу прощения, заставил вас ждать.
На меня он смотрел долю секунды дольше, чем должен было.
— Ничего. Садитесь, пожалуйста. Нам надо кое-что обсудить, пока… чернила еще свежие.
Я взглянул на промокашку на столе. Рядом лежала перьевая ручка, аккуратно отложенная в сторонку от документа, чей заголовок я умудрился вверх ногами прочитать.
«Завещание Артура Кроуфорда»
Подпись самого Артура была на месте, внизу, толстыми голубыми чернилами. Не хватало только моей, получается.
Некомфортно. Сердце пропустило удар, потом спохватилось. Хиханьки да хаханьки, а потом вдруг получаешь завещание отца человека, чье тело ты занял, и как-то маленько не по себе становится.
Я сел на кресло хозяина кабинета, сложил руки на столе:
— Хорошо, мистер Паттерсон. Приступим.
Он раскрыл чемодан и понеслось. Сперва я вообще потерялся в словах. Английский воспринимался как родной – но это был крючкотворский английский. Земля, нефть, залоги, долги, как скоро опустеют денежные резервы.
Вот честно – я пытался следить. И вроде, даже более-менее успешно, я ж в МАИ поступить сумел – вот и тут осилил кое-как. Следил за числами. Сколько акров, сколько производят скважины. Сколько забирает себе железнодорожная компания. Сколько стоит все это оборудование поддерживать в рабочем состоянии. Налоги. Зарплаты. Федеральные какие-то поборы. Счета за собственное лечение, ага.
А еще он бумаги подсовывал. «Вот сюда инициалы, пожалуйста», «Вот на этом чеке», «Это подтверждает, что вы понимаете…».
На одной из бумаг я заметил отчет инженера-геолога. Коротенький: скважины пустеют, и, без нового бурения, за год добыча упадет процентов на двадцать. Получается, я еще и на таймере своего «пассивного» дохода.
— Мистер Паттерсон, — сумел вклиниться я, и указал на отчет. — А кто подготовил это?
— Это был мистер Харроу, геолог, нанятый вашим отцом в прошлом году, — он прищурился маленько, глядя на мое похмельное лицо. — Вы его помните?
— Да, — соврал я. — Высокий малый, по одежде сразу видно что человек умный но полей не гнушается. Но, знаете, хочу убедиться, что не пытаются меня вокруг пальца обвести.
 — Мистер Харроу, по его собственному признанию, иногда слишком оптимистичен. Если говорит о двадцати процентах – лучше бы вам готовиться к тридцати.
А вот это неприятно. Это прямо плохо. Треть заработка – это прямо-таки отвратно. Это начало спирали, которая закончится только банкротством. Я быстренько прикинул расходы, которые подсмотрел в предыдущих бумагах – долги, расходы на дом, всякие неожиданности.
Угу, это начало конца. Хуже, чем у очередного тату-салона или магазина цветов дома.
— Отец оставил вам все ранчо, — продолжал Паттерсон. — Дом, пристройки, оборудование, счета, какими бы они ни были. Есть, разумеется, некоторые платежи городскому банку и определенным поставщикам. Но с ними вполне можно справиться, если добыча сохранится на прежнем уровне.
— Очевидно, не сохранится, — сухо отметил я.
— В таком случае, у нас будет намного больше подобных разговоров. — он чуть развел руками. — Вы подошли к делу серьезнее, чем я ожидал.
Я усмехнулся:
— Новое начало. После того, как чуть не спился в могилу.
Молчание. Секунд пятнадцать адвокат просто изучал меня.
— Вашему отцу бы понравилось. Но есть еще кое-что…
Он выудил из чемодана тонкую папочку. Бумаги в ней официальными не выглядели от слова совсем – кое-где строки убористым почерком, кое-где печатной машинкой, кое-где вообще почеркушки карандашом.
— Ваш отец просил придержать, пока не будут улажены дела с землей. Он говорил, что вы… — в голосе адвоката явственно чувствовалось неодобрение. — Сказал, что вы заинтересовались самолетами. Вы сделали кое-какие бумаги, затем их растеряли. Он хотел, чтобы вы получили их обратно.
Бумаги оказались именно тем, что я и ожидал. Бизнес-план. Типа того. Кривой-косой-корявый, но потуги были в нужном направлении. Какие самолеты, сколько стоит обслуживание, сколько вообще их нужно – куда вообще летать. Судя по запискам, летать предстояло из Оклахомы. Отлично, теперь я знаю, где вообще оказался. Из предыдущих бумаг я знал, что на дворе стоял 1924 год.
И вот лишь сейчас это мне и ударило в голову. Тысяча, мать ее, девятьсот двадцать четвертый. Оклахома. Ебеня первой четверти прошлого века.
Ну, похоже, предыдущий Дин был заинтересован – он даже подписал на одном из отпечатанных листов «Моя компания и мои самолеты», дважды в кружок обвел.
— И я серьезно об этом думал? — спросил я недоверчиво.
— Достаточно серьезно для пьяницы, — размеренно сказал Паттерсон. — Достаточно серьезно, чтобы на секундочку, да задуматься, о том, что вам потребуются деньги, знания, а затем просто ляпнуть, что разберетесь по ходу дела. Помните?
Вроде того. Смутно. Зато я знал кое-что – довольно-таки много знал. Примерно сто лет развития авиации, ага. Теория в голове имеется – теперь надо применить ее к практике.
— Звучит недурно, — ответил я.
— Что, знаете что-то о самолетах? — удивленно спросил Паттерсон. — Что-то вычитали в дешевых журнальчиках.
— Мой отец передал мне в наследство нефтяные скважины и пытался обучить меня ведению бизнеса. Эти почеркушки… не совсем то, что нам нужно, но идея достаточно крепкая и интересная. Прибыльная, быть может.
Он хмыкнул:
— Дело ваше. Наследство ваше, ранчо, долги, мечты, быть может, — он защелкнул чемодан. — Мой совет, впрочем, будет прост. Сперва о своих счетах подумайте. А мечты подождут, пока вы сможете их себе позволить.
Смогу? Ну-ну. Скважины-то пустеют помаленьку. Громадные такие песочные часы, в своем роде.
— Разберусь. Но лучше бы не откладывать.
— Думайте. Разбирайтесь. Зайдите в мой офис в городе на следующей неделе, мы разберемся с оставшимися бумагами.
Мы попрощались, он вышел.
Я разложил перед собой страницы «бизнес-плана». Детские наброски Дина, осторожно распечатанные строки Паттерсона. Обрывок из журнала, с черно-белой зернистой фотографией биплана. «Curtiss JN-4 – самолет Американский, обыкновенный».
Я нашел чистый лист бумаги. Дешевой, желтоватой, аж кончик ручки цеплялся за волокна. В чернильнице еще чего-то там плескалось. Ну, в общем, и понеслось.
Сперва я нарисовал лонжерон крыла. Не биплана. Не какой-то там ерунды из дерева и ткани.
Консольное крыло, которому не нужны растяжки, которое держится за счет обшивки. Марка… 24s-T/2024. Ха. А он сейчас вообще доступен? Американская алюминиевая корпорация, Алькоа, вроде бы, должна уже подбираться к нему. Заклепки пробитые сквозь катаный металл, распределение нагрузки, и вот так-то обшивка и превращается в полноценный структурный элемент.
Нам тут большой скачок не нужен. Цельнометаллический моноплан. Гладкий, чистенький. Что-нибудь, что выкатилось бы из ангара в 1930.
Затем пошел боковой вид фюзеляжа. Худенькая металлическая сигара. Зафигачим высокорасположенное крыло, ну чисто на всякий случай, если я где-то облажаюсь и потребуется его поддерживать. Ну и движок, конечно, в носу.
С движком-то проблема. Движки образца 1924 года… не очень-то хороши. Wasp еще не создан – а я прекрасно знаю, какое семейство двигателей будет стоять в американских самолетах аж до самого конца второй мировой. Воздушное охлаждение с цилиндрами специальной формы, выпускные клапана с натриевым охлаждением…
Решаемо.
Движок, фюзеляж и рынок. Три столпа, на которых можно воплотить в реальность фантазии прежнего Дина, прежде чем не иссякли скважины. Если облажаюсь, то… будет неприятно. Коллекторы оберут до последней нитки.
Значит, надо делать все как следует.
Я собрал бумаги в кучу. Под ними, на самом дне папочки, было несколько страниц с чуть более проработанными идеями. Рисунок амбара, переоборудованного в мастерскую. Список с кое-какими именами и числами.
Банк – Мистер Ходжес.
Механик – Эрл в гараже.
Адвокат – Паттерсон.
И идея посетить авиашоу в следующем месяцев.
— Ладно, парень, — сказал я вслух. — Инстинкты правильные. Приложил через жопу, но все мы ошибаемся.
Еще один чистый лист. Двигатель, крылья, Деньги.
Под двигателем все было понятно. Большая мощность, радиальность воздушного охлаждения. Мне нужны оригинальные разработчики Wasp. Имена вспомнились с некоторым трудом, потому я сразу перенес их на бумагу. Эндрю Уилгус и Фредерик Рентшлер. Это они ответственны за то, что Пратт и Уиттни превратились в гигантов, которые и в двадцать первом веке клепали авиационные движки, уже реактивные. Где-то там, на западе, они уже вели работу и чертили свои штуки.
Крылья. Цельнометаллические, моноплан с напряженной обшивкой. Нужен источник дюраля. Может быть, получится позднее связаться с Нортропом? Джек Нортроп сейчас… э… работает в компании Дуглас? Черт его знает, но было бы неплохо переманить человека.
А вот с деньгами-то проблема. Нефть кончается. И чем, собственно, зарабатывать?
Я уставился на календарь, пока в голове не появилось просветление. Я перевернул его, уставился на 1925, затем на февраль. Второе февраля, Акт Келли. Закон, который выведет доставку почты авиацией из-под правительства в нежные, жадные до денег частные руки. Вот это я хорошо вспомнил. Удачно. Все складывается.
У меня есть год. Меньше года, на самом деле.
— Дин! Есть собираешься? — крикнула из коридора горничная.
Моргнув, я взглянул на часы на стене. Дешевые часы с маятником, судя по которым, просидел я в кабинете неприлично долго. Уже почти полдень.
Я аккуратно сложил документы в папку и сунул в укромный уголок выдвижного ящика стола.
Затем потянулся и выбрался из кабинета, навстречу местному кофе и какой-то еде.
Сейчас дозаправимся и пойдем выяснять на местах, как там оно с нефтью на самом деле. Ну и постараемся не облажаться.
Первая цель – разобраться. Вторая цель – поднять металл в небо. Третья – заработать на этом деньги.