Золото реки Двечевки

Человек с разбитым лицом лежал на краю прииска и смотрел, как стынет кровь на его рубахе. Доски мостков под ним были скользкими от утренней изморози и чужой неаккуратности. Висевшая над бараком лампочка раскачивалась на сквозняке, выхватывая из темноты то груду пустой породы, то полосатые, пропитанные дегтем штаны надсмотрщика-китайца.

Звали человека Роман Ковш. Тридцати лет, широк в кости, с перебитым в драке на Амуре носом и привычкой улыбаться криво, будто он знал о жизни что-то смешное. Сейчас он не улыбался. Из проломленной головы сочилось что-то теплое, а пальцы правой руки, той самой, что ещё вчера вечером держала кружку с мутным спиртом, скребли по обледенелым доскам в поисках рукояти ножа.

Никакого ножа, конечно, не было. Его сняли первым делом.

— За рычагами пришёл, контра бандитская? — голос прозвучал сверху. Хриплый, довольный, с той особой интонацией, которая бывает только у человека, поставившего сапог на чужую грудь.

Ковш скосил единственный видящий глаз. Над ним стоял Глеб Рябой — управляющий приисками купца Толмачева. Рябой был не просто рябой. Он был гнилой насквозь, от каблуков до сальных волос, прилипших к потному лбу. В руке он держал «смит-вессон», барабан которого был щедро смазан ружейным салом.

— Я пришёл за расчётом, Глеб, — прохрипел Ковш. — Три месяца горбатился. Отдай моё.

— Твоё? — Рябой хохотнул и сплюнул в сторону. — Твоё — это вот, — он пнул Ковша носком сапога в рёбра. — И билет в один конец по этапу, ежели ещё раз тут объявишься. Ты, Ромка, на моём прииске теперь никто. Холостой выстрел. Осечка.

Он присел на корточки, приблизив своё лицо, похожее на печёное яблоко, к самому лицу Ковша.

— Ты, главное, запомни этот урок, — прошептал он. — Золото — оно государево. Или того, у кого калибр больше. У тебя же ни того, ни другого.

Ковш ничего не ответил. Он смотрел мимо Рябого, на темный проём барака, где в свете лампы мелькнул женский силуэт. Агафья, стряпуха, единственная живая душа, что когда-то перевязала ему руку, стояла и смотрела, зажав рот ладонью. В её глазах был страх, но и что-то ещё. Жалость? Или предупреждение?

— Выбросьте его за ворота, — бросил Рябой двум дюжим молодцам с берданками, что стояли поодаль. — Да пошевеливайтесь! Шнеллер!

Ковша подхватили под руки и протащили по мёрзлой земле. Ворота из толстых лиственничных брёвен с лязгом распахнулись, и его швырнули в грязь, за пределы царства Рябого. Последнее, что он услышал, был злой, лающий смех и лязг засова.

Он отключился на минуту или на час. Время в тайге течёт иначе.

Очнулся Ковш от того, что на лицо ему упал холодный, колючий снег. Он перевернулся, застонал и сел, опершись спиной о ствол кривой сосны. В голове шумело море, а бок ныл так, будто в нём застрял осколок ребра.

Вокруг стояла вековая, равнодушная тишина, нарушаемая лишь стуком дятла. Зимнее солнце даже не пыталось пробиться сквозь серую хмарь. Он был один: без оружия, без денег, без шапки.

Вот только Рябой совершил одну ошибку. Старую как мир. Настолько глупую, что Ковш почти рассмеялся.

Молодцы обшарили его одежду, забрали ремень с медной пряжкой и самодельную заначку в подкладке зипуна. Но они не додумались проверить под стелькой сапога. А между слоями грубой, прокопченной у костров кожи лежал лист бумаги, сложенный вчетверо. Мятый, но ещё читаемый.

Тем же вечером, в десяти верстах от прииска, в зимовье старого тунгуса Ильчи, Ковш при свете плошки с тюленьим жиром разгладил этот лист на столе.

Это была не купчая и не долговая расписка. Это была карта. Нарисованная старателем по кличке Немтырь, что нашли с перерезанным горлом в собственной яме две недели назад. Карта указывала путь на один из левых притоков Ульи — в место, которое местные инородцы называли «Логовом Росомахи». Место, где, по слухам, золото лежит прямо подо мхом, в таком количестве, что хватит расплатиться за все грехи и купить новую жизнь.

Старый Ильча, глядя, как пламя пляшет на скулах Ковша, спросил:
— Ты будешь мстить Рябому?

Ковш поднял на него глаза. В них не было ярости. Только ледяной, нехороший покой, какой бывает у реки перед ледоходом.

— Нет, старик, — сказал он, отхлебнув обжигающего чая. — Сначала я куплю ружьё.

Сквозняк из щели дунул на карту. Она чуть приподнялась, будто живая, и Ковш прижал её к столу всей пятернёй. Снаружи, в тайге, заухал филин, и этот звук был похож на скрип открываемой двери. Двери в такое место, откуда ещё никто не возвращался прежним.