Guest User

Незаконченный рассказ про зло (черновик)

a guest
Jul 12th, 2020
21
Never
Not a member of Pastebin yet? Sign Up, it unlocks many cool features!
  1. — Во имя Аллаха, не надо! Брат, кровь родная, что угодно, будь милосердным! — под ритмичный гомон разгорячённой толпы «детей хаоса» и примкнувших к ним «тухляков» вопит чеченский предприниматель Джовхар Борзович Омаев, в эту самую секунду (как и во все иные секунды последних нескольких поворотных в истории, возможно, всей планеты часов) самыми грязными, чудовищными словами проклиная тот самый многолетней давности момент, когда вслед за не в меру активным сыном своим Шакабом Джовхаровичем Омаевым‐Брянским решил пойти в бизнес, а затем — и в политику.
  2. — Йа‐а‐ао‐о‐ох‐хы‐ы!! — хрипло визжит он спустя неполный десяток секунд, в то время как добрый ингушский народный палач Тагир Хазбиевич Исраилов со слезами на своих по‐женски красивых глазах одним сильным рывком выворачивает ему плечевые суставы, заставляя неестественно повисшие руки депутата выглядеть содрогающимися в некой почти оргазмической агонии плетьми.
  3. Сам Омаев‐Брянский‐младший, будучи распятым болтами на гротескном подобии христианского креста (его наскоро сколотили из нескольких разломанных московских скамеек) на горбатой куче из обезображенных трупов в изодранных пиджаках и брюках, во время всего этого потрясающего своей отвратительностью действа лишь тихо хихикает и что‐то невнятно бормочет себе под нос на родном северокавказском наречии. Вот уже более получаса, как разум оставил молодого «мажора» и унёс бывшее когда‐то бодрым и цепким сознание далеко за пределы окружающей его реальности кровавой расправы в какие‐то никому не известные и совсем уж непотребные сумрачные дали.
  4. Когда же трагически обезумевший от крови палач тупыми канцелярскими ножницами при некоторой поддержке ещё остающегося довольно опасным гнутого офисного ножа для резки бумаги начинает медленно, с особенным вынужденным упоением сдирать живьём с обоих бизнесменов кожу, электричество в доме пропадает, и картинка в телевизоре резко обрывается. Суматоха в гостиной как‐то сразу затихает, через мгновение раздаётся дрожащий голос старшей из блондинок — Насти Присоски:
  5. — Куда выключили свет?
  6. — Сука, молись, если ты там вообще во что‐нибудь веришь, что это отрубили район, а не конкретно наш дом, — поникшим голосом скрипит отец семейства.
  7. Вой на улице не утихает, а, кажется, напротив, стремительно нарастает. И, хотя источник и точный смысл этого неравномерного звука остаётся для всех неясным, едва ли он должен предвещать для Гнесиных‐Чуждых что‐то хорошее. Потом воздух содрогается, дребезжат и кое‐где лопаются оконные стёкла, с западной стороны в дом врываются кровавые блики. В считанные мгновения соседний коттедж охватывает пламя — а ещё секундой позже огонь как будто взрывается двумя неравномерными фонтанами к затянутому тучами небу и там тухнет. Всё — полнейшая тьма. И только не окраине человеческого слуха в городской пустоте потерянно звучат хоры казачьих дружин — смирившиеся с настигшим возмездием ряженые бойцы нестройной колонной идут в свой последний бой, хотя бы надеясь найти быструю и безболезненную смерть, а не оказаться вдруг живыми в руках бесноватых «тухляков» или, тем более, расчётливо‐безумных «детей хаоса». А потом всё заполняет барабанная дробь пулемётных очередей.
  8. — Дерьмо. Дело дрянь. Ещё б не оказалось, что квартал перекрыт, — снова подаёт голос пятидесятилетний отец. Можно представить, как его рано начавшие седеть виски сейчас в ускоренном темпе приобретают совсем уж пепельный цвет. Цвет отчаяния, цвет страха. В иной ситуации на основе этого события можно было бы даже сделать какое‐нибудь достаточно забавное и разряжающее общую обстановку царящего в обществе уныния объявление для какого‐нибудь второсортного новостного портала, но именно сегодня большинство журналистов таких ресурсов либо уже мертвы, либо спасаются бегством — желательно вообще прочь из содрогающейся в такой гротескной агонии мстительной вакханалии страны.
  9. Ориентируясь на изображение с инфракрасных сенсоров, начальник семейной охраны Ильдар Рахудович Белов‐Горский пытается отворить входную дверь. Перекосившиеся панели верандной пристройки не дают ему так просто провернуть механизмы всех четырёх фирменных замков, последний из которых был куплен хозяином за бешеные деньги на аукционе в Каннах.
  10. — Доберёмся до вертолёта на участку Кусачих — спасёмся. Я могу управлять, а ракетница у толпы вряд ли найдётся.
  11. Пришедшая откуда‐то сбоку волна вакуумных пуль сшибает грузную тушу мужчины, принося ему практически мгновенную смерть. Происходящий эффект можно было описать как внезапное разбухание, потерю формы его телом, головой, конечностями — одновременно с полным уничтожением самой веранды. Но в почти полной темноте никто не видит необычного, пугающего и в чём‐то завораживающе‐прекрасного зрелища: древесная пыль, ошмётки плоти и капли крови по странным расходящимся траекториям рывком смещаются куда‐то за границы здания и там шелестят по лужам, орошая ухоженные клумбы таким неожиданным удобрением.
  12. — Ильдар? — непонимающе вопрошает сладострастная блондинка младшего возраста — Катька Пищалка, — даже в такой ситуации проявляющая повадки высококлассной шлюхи.
  13. — Пиздец, — резюмирует случившееся Гнесин‐Чуждый‐старший и коленями падает на заваленный щепками пол, раня свои ожиревшие за последнее десятилетие ноги через сшитые по индивидуальному заказу в Париже брюки.
  14. …В тёмном‐тёмном городе на тёмных‐тёмных улицах и в таких же поглощённых смертельной чернотой домах, в лишённой электричества Москве умирают люди — быть может, быстрее и массовее, чем когда‐либо в истории. После окончательного уничтожения полиции четырьмя часами ранее более не осталось власти, способной сдерживать «тухлые силы» — впавший в неистовство никем не контролируемый народ, чья болезненная ярость копилась годами и десятилетиями, отверг всякую над собой власть человеческую или божескую и наконец‐то почувствовал богом себя — связанные единым животным порывом страсти, под потерявшими смысл лозунгами люди обратились к стихии чистого разрушения. И над всем этим бесноватым цирком практически незримо витает призрачное присутствие истинных богов кровавой анархии, называющих себя «детьми хаоса», — порождений гениального в своей извращённой жестокости разума одного человека…
  15. Вглядываясь в разверзшийся перед ним через разрыв в стене полуразрушенного дома котёл вселенской тьмы, отец проклятого семейства видит лишь картины почти что дантевского ада, и руки ненасытных дьяволов тянутся из замершего во времени пламени к его отравленной грехом душе, стремясь разорвать и поглотить всю его жизнь.
  16. — Пожалуйста… Ох, блядь, пожалуйста! — стонет он.
  17. И словно отзываясь на причитания мужчины, из тьмы является свет — прямые лучи четырёх газовых прожекторов одновременно обращают разорённую человеческой паникой и нечеловеческой силой современного оружия гостиную в призрак самой себя. Холодная влага всепроникающего света скользит по неровно дрожащим контурам беспорядочно разбросанных предметов и окаменелым силуэтам замерших в потрясённом молчании людей. Из пучины морозного сияния страстными танцующими в извечном наркотическом экстазе тенями являются сборщики гнилых душ под алым на чёрном знаменем «детей хаоса».
  18. — Торжественное светоносное дизельное сожжение номинального главы Русской православной церкви патриарха московского и всея Руси Нестора в окружении потрошённых прихожан на главном кресте Храма Успения Пресвятой Богородицы в Путинках началось восемь минут двадцать секунд тому назад. Бородатый поганец до сих пор ещё дрыгается и даже пытается вопить что‐то напоминающее православные молитвы и отборный русский мат, потому скоро неравнодушные оборвут его грешную земную жизнь и еретическое служение чуждым заповедям при помощи газового сварочного аппарата «Зенит‐16». Помнишь такой, а, гусёнок?
  19. В наступившей ледяной тишине стоящий на коленях окончательно поседевший и в целом сбросивший личину моложавого пятидесятилетнего здоровяка отец наклоняет голову, не моргающими глазами смотрит перед собой на выбивающий слёзы свет, поднимает правую руку со скрывавшимся в ней пистолетом и дважды стреляет перед собой, пока его предплечье не расцветает вскрывшимся мясом, обнажая раздробленную снайперским попаданием кость. Один из прожекторов «детей хаоса» обращается жёлтым и лениво затухает, подрагивая искрами. Тогда депутат подбирает упавшее в пыль оружие левой конечностью и чётким движением приставляет его ствол к своему виску.
  20. — О, самоубийство? Хорошо, сделай это. Лучшего для тебя варианта всё равно не будет.
  21. Но проходит в молчании минута, а спусковой крючок так и не оказывается нажат. Не способный оборвать собственную жизнь — внезапно осознавший этот более чем смертельно кошмарный в происходящей ситуации факт старик направляет влажный взгляд ничего не выражающих налитых кровью глаз на свою любимую шлюху и вялым взмахом отправляет пистолет ей.
  22. — Просто сделай это, сука, и снеси мне нахер башку. Блядь, да стреляй хоть в живот — только пусть я умру!
  23. Заплаканные глаза одной из наиболее высококлассных проституток столицы завороженно опускаются к лежащему перед ней предмету, капли потёкшего когда‐то бывшего броским макияжа сверкающими бриллиантами летят в разбросанные по полу щепки. Тонкая рука с изломанными багряно‐чёрными в этом призрачном свете прожекторов ногтями молодой женщины тянется к пистолету. Без сомнений, без задержки она берёт оружие вдруг как‐то словно по волшебству переставшими дрожать пальцами и резко выпускает убойную пулю себе в переносицу — а та, пройдя череп насквозь, с хлопьями горячего мозга вырывается из‐под блондинистых волос макушки её миниатюрной головы. Труп опрокидывается и спиной падает на завал из австрийских кресел, предоставляя каждому присутствующему (кому с ужасом, а кому так и с искренним наслаждением) лицезреть аккуратную дырочку между глаз дурочки Насти.
  24. — Что ж ты, сучара, наделала… — сипло стонет хозяин дома и, наконец вырвавшись из заторможенного оцепенения, заходится конвульсивным плачем.
  25. …Где‐то в этот же самый момент его слегка имбецильный сын также, как и не раз трогавшая его шлюха‐блондинка, засыпает вечным сном, подавившись собственными соплями. Последние его мысли далеки от окружающего кошмара и обращены к не так давно отравившейся некачественным героином матери — единственному человеку, который хотя бы изредка (между мачистыми южноамериканскими любовниками, блевотными попойками в сомнительных пабах и дешёвой уличной наркотой) проявлял к парню искреннее тёплое внимание…
  26. — Итак, Олег Владимирович Гнесин‐Чуждый, также известный в некоторых кругах как «гусёнок». Банкир, депутат, меценат, верующий православный, активист по защите окружающей среды — наконец, примерный отец четырёх детей. — Такой образ вы шаг за шагом тщательно создавали себе на протяжении последних двадцати трёх лет в массовом народном сознании. Внешний образ, призванный скрыть вашу реальную личность и то, чем личность эта занимается в тени.
  27. Когда два года пять месяцев тому назад ваш старший сын Александр начал кампанию по организации на базе подчинённого вам банка «Маркиз» независимого подправительственного фонда иностранной валюты для нужд национальной экологической отрасли, вы проявили некоторую обеспокоенность всё возрастающими издержками по этому проекту. Также вас нервировала неспособность полноценно контролировать происходящее буквально у вас под носом. Последовавшее всего лишь через восемь недель и официально оставшееся нераскрытым жестокое убийство Александра, очевидно, было вызвано отнюдь не опасениями по поводу убыточности его предприятия, а банальным страхом перед его бизнес‐талантом — к тому моменту во всём превосходящим ваш начинающий постепенно затухать собственный.
  28. Что касается других прегрешений, то я могу лишь перечислить такие факты, как организация вами в разные годы по крайней мере двух преступных группировок, курирование «слепого» наркотраффика из Центральной Африки и Эфиопии, спонсирование в рамках проекта «Сабул» исламских экстремистов в Сирии, Ираке и Турции, содержание сети незаконных казино и публичных домов (в том числе удерживающих в сексуальном рабстве несовершеннолетних), многочисленные жестокие убийства конкурентов и, конечно, «Птичий клуб».
  29. …Но давайте не будем об этом. Вы ведь и так всё помните, не так ли? Я думаю, вместо всех разговоров сейчас мы просто могли бы воссоздать сцену того дня — просто лишь несколько поменявшись ролями.
  30. Идеальное воспоминание о самой себе, зеркальным отголоском как‐будто всё ещё человеческого существа Девушка‐в‐наушниках выходит сбоку из пепельного тумана накладывающихся друг на друга теней этой освещённой прожекторами потусторонней экспозиции. Подчёркнуто гротескная среди этих разрушений и свежих, сохраняющих остатки тепла трупов, даже в этом своём воплощении Дитя Хаоса, невероятным образом она остаётся поразительно милой и красивой. На её глазах аккуратные очки с затемнёнными стёклами, а уши действительно прикрыты идеально подобранной звуковой гарнитурой. Девушка‐в‐наушниках приветливо улыбается скованной страхом компании и, мельком взглянув Гнесину‐Чуждому‐старшему в поражённые туманом начинающегося безумия глаза, осторожно присаживается на чудом сохранившуюся после обстрела из пулемёта вакуумными пулями веранды тумбу в псевдокитайском стиле.
  31. — Просто убей. Почему ты не можешь убить меня? — глухо шепчет старик. Напрасно его подслеповатые глаза ищут поддержки в этом однообразном освещении.
  32. — С какого момента тебя так влечёт смерть? Когда ты пожелал для себя быстрого конца? Чтобы только избежать встречи со мной… Что же ты сейчас чувствуешь, гусёнок?
  33. — Чувствую… Я — я хочу броситься тебе в ноги, протянуть руки к твоему высокомерному лицу и сломать твою хрупкую шейку. Да… быть может, тогда твои люди нашпигуют меня пулями. Но… не могу. Блять, такая слабость — меня не слушаются мои же собственные ноги. Ноги — я не могу подняться с колен! Почему я не могу даже такой мелочи, такой херовой ёбанеой мелочи?..
  34. — Не знаю. — равнодушно пожимает плечами девушка, — Ты привык, что этот мир всегда на твоей стороне, но сейчас он отвергает тебя. Тебе остаётся либо найти в себе силы бороться, либо смириться со своей ничтожностью. Но, хочу сказать: что бы ты не сделал, с нашим общим кошмаром тебе встретиться придётся.
  35. Она опускает взгляд на приоткрытую створку тумбы, опускает руку в темноту и извлекает на свет прожекторов книгу в блестящей суперобложке.
  36. — Что это? Альбом для фотографий… семейный альбом. — Листает. — Тут есть даже снимки Александра. Балканы, Италия, Египет, Юго‐Восточная Азия… Как много твоего смеющегося сына! Можно подумать, он для тебя что‐нибудь значил. Мне жаль твоих детей — их отец оказался чудовищем.
  37. Девушка‐в‐наушниках поднимается и идёт вдоль границы тени, обходя все скривившиеся или попросту разломанные шкафы, зеркала, диваны. Среди нагромождения какого‐то тряпья она с грустью находит тело младшего из сыновей — его лицо искажено гримасой удушья, а в глазах ещё не высохли слёзы.
  38. — Вот как. Ещё одна печальная смерть. Совсем не знала его, но, наверняка, уж он‐то со своей болезнью точно такой участи не заслужил. А ведь в какой‐то степени это я виновна в случившемся с ним… или это я освободила его от жизни в этой ужасной семье. — В задумчивости обращается к старику: — А где твои дочери?
  39. — Где‐то в доме. Там, — звучит пустой, равнодушный голос.
  40. — Тебя совсем не волнует, что с ними будет? — Она ожидает ответа, но депутат молчит и, полностью седой, сутулый, мертвенно поникший, лишь изредка резко вздрагивает; впрочем, не очень сильно и не очень часто. — Смирившийся с собственным концом… А ведь порой страх наказания куда страшнее самого возмездия… Если бы сейчас ты мог видеть себя: это рыхлое лицо с дряблой кожей и волосы, что готовы выпасть от малейшего дуновения ветра, — но, главное, твоя слабенькая, сейчас уже окончательно разрушенная душа. Я смотрю на тебя, но не вижу тут ни монстра, которого следует уничтожить, ни врага, которому хочу отомстить. Неужели это твой предел, неужели я уже убила тебя? — Её голос готов сорваться. Надсадное волнение окрашивает взгляд сияющих из‐под очков глаз оттенками адского пламени. — Нет, не так; совсем не так! Уж лучше подарить сейчас жизнь, чтобы мой кошмар преследовал тебя годами, чем так просто всё закончить. …Скажи, в тебе ещё осталось что‐то живое? Ты хочешь жить или действительно способен только желать смерти?
  41. Вначале он молчит. Потом чуть напрягается и с видимым усилием заставляет свою шею повернуться. Лицо, обращённое к Дитя Хаоса, едва ли способно выразить хотя бы какую‐то человеческую эмоцию. Но глаза почти готовы проснуться.
  42. — Что ты хочешь за мою жизнь?
  43. — Разве не очевидно: твоих дочерей. Чтобы в этом разрушающемся городе и всём бессмысленном мире оставить тебя в полном одиночестве. Чтобы ты убегал, прятался и боялся. Недели, месяцы, годы — пока мы не встретимся вновь; и тогда ты умрёшь.
  44. Тонким пальцем она указывает на валяющийся в стороне на журнальном столике телефон. Конечно, она не надеется, что не способный даже встать с колен старик сам сможет его взять, потому обращает выжидательный взгляд на Катьку Пищалку. Младшая из сестёр‐проституток, такая же крашеная блондинка, как покончившая с собой Настя, скулит в кладовке под лестницей на второй этаж коттеджа, а, поймав обращённый к ней немой приказ этой ужасной и совершенно непонятной личности с внешностью как‐то уж слишком симпатичной ученицы старших классов школы, только инстинктивно закрывает руками лицо — ничего не видеть, ничего не знать, отгородиться от кошмара реальности и утонуть в миражах собственного надломленного сознания.
  45. Однако убийцу такое поведение женщины не устраивает. Она могла бы продолжать смотреть на шлюху дальше — ждать и ждать адекватной реакции, — но происходящее её попросту раздражает. Потому, подойдя к Екатерине вплотную, наклоняется к её голове и шепчет в ухо:
  46. — Я могу убить тебя. Или сделать так, что ты сама будешь умолять о смерти. Пожалуйста, сделай то, что я от тебя хочу: просто подай телефон со столика своему хозяину.
  47. Десять секунд требуется, чтобы задеревеневший разум шлюхи принял сказанное, — тогда она действительно рывком поднимается с колен, быстро, не глядя по сторонам, подходит к журнальному столу, берёт фирменный смартфон одного слишком известного западного бренда и относит его Олегу Владимировичу. Швырнув гаджет в его неуверенно протянутую ладонь, находит себе новое место для уединения в шкафу‐гардеробе. Телефон, выпавший из непослушных пальцев депутата, беспокоит груду щепок, разбросанных везде в гостиной поверх заказных ковровых покрытий. Вновь подобранный стариком, он выжидательно моргает предложением об аутентификации.
  48. — Позвони им, пусть выйдут сюда.
  49. Неуклюже, не привыкший действовать одной левой рукой, мужчина активирует устройство, открывает список номеров и вызывает один из категории «Семья». Удаётся ему это не с первой попытки. Слышно, как в глубине дома звучит бесформенная мелодия, наконец прерывающаяся тишиной.
  50. — Скорее прочь из дому. Через парадный вход. Тут ночное затишье.
  51. Повесив трубку, он равнодушно опускает смартфон обратно в мусор. И снова пытается увидеть глаза своей продавшей душу призракам экстатичной мучительницы, но видит лишь заполненные отражённым светом стёкла очков. Её же собственный взгляд направлен на дверь между лестницей и переходом в угловые апартаменты, где в кромешной тьме висит почти недвижная пыль. Даже звучащая в её гарнитуре музыка не может заглушить ураганного гула — сейчас особенно злого, особенно осязаемого.
  52. «Замри, мгновение!»
  53. Их глаза встречаются, и каждая понимает всё с той доскональной точностью, какая не может быть достигнута никакими словами. Она — Девушка‐в‐наушниках — глава «детей хаоса», тень, спрятавшаяся в тенях — анонимный дирижёр кровавого оркестра отчаянной человеческой жестокости — одинокая убийца и ведомый собственными кошмарами мстительный дух. Добрая и сильная она, кто любит слабую её. И беззащитная она, любимая прекрасной ею. — Девушка, девушка и девочка, завороженные друг другом и самим моментом достигнутого совместного откровения.
  54. Старшая из сестёр поворачивается к младшей и произносит с грустной улыбкой:
  55. — Я бы хотела навсегда остаться с тобой.
  56. Ей очень хочется плакать, но она не может своими слезами напугать малютку. А вот то, что на самом деле пугает её саму, — это оказаться вынужденной оборвать жизнь своей возлюбленной для спасения от слишком тяжёлой боли.
  57. Девочка кивает. Ей нисколько не страшно, пока старшая сестра держит её маленькую ручку своей горячей рукой. И даже чувствуя напряжённую дрожь любимой, она не испытывает никакой неуверенности.
  58. Поражённая до глубины воспалённой души такой искренней, наивной, незамысловатой сценой, Девушка‐в‐наушниках чувствует себя побеждённой. Её непрекращающееся сверхчеловеческое одиночество и простая сиюминутная близость этих двоих — в таком сравнении всякое противостояние теряет смысл. Потому вспыхнувшее в её мозгу решение кажется единственным и не подлежащим сомнениям.
  59. — Жертвоприношение. Даже если весь мир отказался от вас, я не позволю вам исчезнуть так просто.
  60. Осторожно, чтобы не спугнуть сестёр и не вызвать чего‐то непоправимо ужасного, Девушка‐в‐наушниках подходит к ним, касается их тёплых щёк. Едва робко почувствовав нежную кожу подушечками своих пальцев, отстраняется. Но обе возлюбленные не вздрагивают и не отстраняются. Вместе они едины, и Дитя Хаоса не собирается их разлучать.
  61. …Несложно догадаться, что в прошлом старшая была лишённой жизни, готовой умереть в любую секунду, но в то же время равнодушно не стремящейся к смерти пустышкой, — ровно до того момента, пока не родилась младшая. Наверное, их будущее было решено одним простым взглядом — когда подрастающая красавица увидела беспомощного младенца, всё её сознание мгновенно оказалось подчинено отчаянному желанию: отказаться от собственного «Я» и стать «Мы» с этой малышкой. Любовь, родившаяся из наивного детского эгоизма. Истинная любовь, сразу ставшая взаимной — с самого начала жизни для младшей её прекрасная сестра всегда была единственной во всём большом мире. И весь большой мир в её только начинающих смотреть по сторонам глазах сузился до одной прекрасной старшей сестры. …Кто знает — быть может, даже душа у них на двоих одна…
  62. Девушка‐в‐наушниках кивком головы приглашает сестёр в расположенные в правом крыле здания пустые сейчас комнаты. Туда, где по сравнению с превращённой в руины гостиной разрушений не так много, и где они втроём могли бы уединиться. Вынужденные подчинятся, сёстры идут, шлёпая пушистыми тапочками по древесным щепкам, осколкам стекла и похожей на вулканический пепел каменной крошке. В тёмный проём скошенной двери, за которым в ночном мраке расположены комната отдыха и запретный для всех отцовский архив. Не спрашивая о своей судьбе, они смирились со скорой смертью, но тем более ощущают себя живыми.
  63. «Они счастливы! Даже сейчас они абсолютно счастливы! Счастливы жить вместе и умереть в объятьях друг друга!» — калёным железом пульсирует в голове спрятавшей жестокие глаза за холодными очками убийцы мысль.
  64. Обычно закрытая ото всех, доведённая собственной многолетней болью, безумным хаосом событий последнего дня, экстазом наконец исполненной мести и этим внезапным чувственным откровением до пределов возбуждения, она хочет говорить с сёстрами об их поразительном чувстве друг к другу, но продолжает молчать — вместо слов у неё есть кошмары. Нажатием кнопки она останавливает музыкальную запись и спускает гарнитуру себе на шею с ушей. Распавшаяся в некоторой едва заметной хулиганской асимметрии, простая причёска волос девушки аккуратно очерчивает миловидное лицо.
  65. Они проходят комнату отдыха. До предела заставленная многочисленными средствами релаксации и развлекательной ерундой, она заставляет троицу огибать одно препятствие за другим.
  66. — Как вы думаете, сколько мне лет? Насколько я вас старше? — задаёт вопрос Девушка‐в‐наушниках, когда отлично приспособленным к темноте зрением замечает быстро подхваченный с полки шкафа старшей из сестёр дротик для «силовых дартс».
  67. — Совсем взрослая, — звенит хрустальный колокольчик голоса малышки.
  68. — Младший курс университета. Может, на год или два меня старше, — высказывает своё предположение её возлюбленная.
  69. В узком месте между креслами и огромным аквариумом с едва заметным независимым от электросети глубоким освещением идти приходится практически боком. Пропустив младшую вперёд, старшая из сестёр оказывается почти лицом к лицу с Девушкой‐в‐наушниках и неаккуратно толкает её плечом. Для предводительницы «детей хаоса» скрытый за этим кажущимся неуклюжим шагом рывок так очевиден, что направленный ей в шею дротик она расслабленно перехватывает почти не задумываясь. Смотрит в сияющие ледяной яростью глаза девушки и медленным движением выдёргивает импровизированное оружие из её тонких пальцев, а потом, перехватив оперение своей правой рукой, извлекает остриё из левой ладони. Грустно качает головой, говоря о бесполезности намерений подобного убийства.
  70. — Вам ведь всё равно некуда бежать. Этот дом окружён и при необходимости может быть разрушен гранатами и вакуумными пулемётами за половину минуты. А смерть, которой вас «наградят» мои люди, совсем не будет лёгкой. Уж лучше я. Доверьтесь, и всё будет хорошо.
  71. Устройство, которое мстительница достаёт из кармана, — профессиональный туристический фонарь, не очень большой и не сильно превосходящий по характеристикам любительские варианты, — однако его света хватает, чтобы избавить дальнюю от входа треть комнаты отдыха от мрака. Она кладёт его на угол подставки под мультимедийным центром — бесполезным при потерянном электроснабжении коттеджа проклятого семейства Гнесиных‐Чуждых. Дочери его главы держатся за руки, стоя на когда‐то любимом своей матерью‐наркоманкой ковре для йоги в центре освещённой области, а сама Девушка‐в‐наушниках остаётся мерцающим силуэтом практически в полной темноте на фоне лишь едва фосфоресцирующего аквариума.
  72. — Скажем так: меня заинтересовала ваша любовь. Лёгкая, словно волны вуали на летнем ветру! Такая неправильная… Ума не приложу, как это уродливое не способное к искренним чувствам семейство смогло породить что‐то настолько прекрасное и живое. Поэтому вас единственных здесь я хочу не наказать кровавой расправой, а, напротив, наградить всеми богатствами мира. Это то, чего вы на самом деле заслуживаете, — это то, что вы получите от меня.
  73. Внимательно смотря в глаза пленницам, за фейерверками искрящихся бликов в узконаправленном освещении фонаря Девушка‐в‐наушниках видит непоколебимую решимость, граничащую с безрассудством загнанного в угол зверя у старшей и с хрупкой наивностью — у младшей. Одновременно убийственную и жертвенную решимость сахарно‐сладкого, смертельно‐горького дурмана страстной любви. Тогда Девушка‐в‐наушниках бросает сёстрам круглую пластиковую коробочку со сверкающим металлом внутри и внезапно дрогнувшим в предвкушении голосом объясняет:
  74. — Внутри — игольчатые булавки, всего десять штук — по количеству пальцев на руках. Пусть одна из вас будет той, кому эти иглы вводят под ногти, а другая исполнит это нехитрое дело. Роли между собой вы должны выбрать сами.
  75. Пока младшая остановившимся от смешанного с непониманием ужаса взглядом смотрит на лежащую на ковре перед её ногами прозрачную коробочку, старшая наклоняется и поднимает её. Тонкая изящная рука без напряжения отвинчивает крышку и высыпает опасное содержимое на ладонь — всё совершенно обыденным, лишённым спешки или заторможенности движением. Девушка‐в‐наушниках нисколько не сомневается в мгновенно принятом выборе, потому сейчас ей хочется растревожить сомнения в душе старшеклассницы:
  76. — Ты молодец. Вот только пытка эта не так проста, как кажется на первый взгляд, в ней нету палача и жертвы. Очень больно будет тебе от вводимых в пальцы игл. Но твоей сестре — куда больнее, ведь именно ей своими руками придётся эти иглы вводить. А как насчёт тебя, видящей и чувствующей переживаемую твоей любимой боль от исполнения истязания? Тут вы обе жертвы. Потому не стоит спешить и задумайся о правильном варианте.
  77. Старшая пленница аккуратно втыкает булавки одну за другой в составляющую с ковром единый комплект спортивную подушку и опускается на колени перед совсем сжавшейся теперь малышкой‐сестрой. Ласково гладит её по мило‐лохматой макушке, заставляя поднять голову. Спокойные добрые глаза цвета счастливого детства и полные слёз глаза — океанские омуты — их встреча лучом откровенности пронзает космическую бездну отчаяния.
  78. — Ты не права, — отвечает девушка своей мучительнице. Её тихий голос мягко стелется в сознании всех присутствующих, сглаживая трагическое напряжение разворачивающейся жестокой сцены. — Совсем‐совсем не права. Что плохого в том, чтобы моя невеста немножко меня уколола? Если это будет она, с какой радостью я приму боль!
  79. «Ложь».
  80. Затем она вновь поворачивается к малышке, смотрит в её совсем растерянное теперь личико и, обнимая смешные щёчки ладонями, добавляет:
  81. — Тебе совсем не нужно бояться, ведь я так люблю тебя, а ты так любишь меня! Это настолько сильное чувство, что я совсем не буду против, если ты сделаешь мне чуть‐чуть больно. Ах, твои миленькие ручки наполнят каждую иголочку сладостью, и горечи в них не останется ни капли! Совсем‐совсем неопасные иголочки. Поэтому хватит плакать, я так соскучилась по твоей улыбке!
  82. «Ложь!»
  83. — Хорошо, — серьёзно кивает девочка. — Но тебе ведь правда‐правда не будет плохо?
  84. Девушка с глазами цвета счастливого детства кивает с оптимистичной уверенностью. Симпатичная и так, сейчас, озарённая неким внутренним сиянием, она предстаёт божеством, спустившимся с невероятных небес — всё ради одной этой бесконечно доверчивой маленькой девочки.
  85. Из темноты за пределами освещённой фонарём области предназначенной для отдыха и развлечений комнаты предводительница «детей хаоса» словно в замедленном времени наблюдает происходящее. Как девочка тоже опускается на колени. Как обхватывает своей маленькой ручкой послушно протянутые пальцы возлюбленной. Как другой рукой выдёргивает одну булавку из подушки. И, наконец, как, быстро прикоснувшись к ней губами, тотчас втыкает иглу под ноготь указательного пальца сестры.
  86. — Ой! — вздрагивает девушка. — И действительно: как поцелуй!
  87. Глядя друг дружке в глаза, пленницы расцветают счастливыми улыбками.
  88. «Всё это ложь! Тебе так больно, что внутри ты кричишь».
  89. Булавки идут одна за другой, после каждой предназначенные только друг для друга улыбки сестёр становятся всё ярче, всё выразительнее, всё отчаяннее…
  90. — Какое необычное у нас получилось украшение, — говорит девушка‐старшеклассница, рассматривая свои руки с десятком металлических миниатюрных шипов по одному на каждом пальце.
  91. — …Но, наверное, не слишком удобное, — добавляет Девушка‐в‐наушниках. Срывающийся на глухой хрип шёпот выдаёт охватившее её состояние одержимости. — Можешь сама вынуть все булавки.
  92. Старшей из пленниц приходится очень стараться, чтобы выдёргивать иглы из‐под ногтей пальцами с такими же иглами. Впрочем, освободив одну руку, с другой она справляется куда быстрее и проще. Её тёмноглазая малютка‐невеста завороженно следит за этими осторожными движениями, а выступившие на ранках небольшие капли крови снова заставляют её осунуться и напрячься. Сдавленное дыхание девочки срывается на громкий вздох, когда по окончанию избавления от последней булавки сестра запечатывает милый ротик страстным поцелуем.
  93. — Ты молодец…
  94. «Вот твои настоящие чувства: боль на грани помешательства. Но ты вытерпела ею всю».
  95. С надломом в голосе, в возбуждённых объятиях прижимая возлюбленную к своей груди, старшая пленница обращается к недвижимому силуэту в метре за стеной темноты:
  96. — Никакие это не пытки. Не получится у тебя нас так мучить.
  97. «И снова полная ложь. Ты уже мало соображаешь, что стоит говорить, а о чём лучше помалкивать».
  98. — Хорошо. Тогда повторите всё, поменявшись ролями.
  99. НЕНАВИСТЬ. И мучительное в своём бессилии адское пламя злобы в юных глазах на безжизненном, лишённом всякого выражения бледном лице. Бесконечная жажда уничтожить врага — и Девушка‐в‐наушниках даже не знает, будет ли это мгновенная смерть точным ударом или, напротив, издевательски медленная казнь. Такое знакомое ей по себе желание! — сейчас в упор направленное на неё, оно бьёт в голову, сдавливает виски тупым страхом, так что предводительница «детей хаоса» предупредительно шепчет одними губами:
  100. — Не делай ничего безрассудного. Погубишь вас обеих.
  101. Судорожно глотая ставший вдруг вязким пахнущий кровью воздух и дрожа всем телом, она оторопело сморит в эти обезумевшие, полные тяжёлой ярости глаза, тонет в излучаемой ими разрушительной страсти. Хочет кричать, поднять руки, закрыться от пронзительного взгляда убийцы, бежать дальше и дальше, бежать на край света, бежать — тело отказывается повиноваться.
  102. Почти античная трагедия: любовь без шанса на признание миром, тайное упоение счастьем друг друга, боль мучительного одиночества перед лицом неизбежной развязки — всё в душе старшей из пленниц обращено в единственное желание переступить черту здравого смысла и обрушить ураган смерти на одного человека — того самого, кто по горькой иронии искренне принял её обречённое чувство. Не правосудие и не месть — лишь рывок навстречу финалу. А потом бы они убили себя. Почти античная трагедия — только злее, острее — и без лишней патетики.
  103. Всё длится от силы десяток секунд. Никто перед воплощённом в пылающих глазах непостижимого существа кошмаром, зачарованная выворачивающим разум ужасом, не способная ни моргнуть, ни отвести взгляда, Девушка‐в‐наушниках тонет в направленной на неё ненависти. …Но, боже, как эти глаза прекрасны!
  104. — А мне не страшно, — прерывая упругое напряжение, обиженным тоном заявляет малышка. — Тебе же не было больно — вот и мне не будет!
  105. Заторможено разжимая объятия, красавица‐старшеклассница в растерянности смотрит на свою милую сестрёнку. Когда окровавленные пальцы девушки вдруг сдавливают детские плечи, она импульсивно трясёт головой. Слова надломленным голосом вырываются сами собой:
  106. — Нет‐нет‐нет!! Ни за что! — звучит её полустон‐полукрик. — Это уже слишком, этого я делать не буду, этого не могу. Хочешь пытать — надо мной издевайся! Я выдержу любую боль. Но не её… Пожалуйста, не трогай её…
  107. Восторг сменяется ужасом, а после пережитого страха экстаз становится только сильнее. Девушке‐в‐наушниках, ещё недавно совсем мёртвой и беспомощной под грозящим расправой взглядом своей жертвы, требуется время, чтобы справиться с нахлынувшими чувствами и хоть в какой‐то степени восстановить дыхание. В течение этой минуты старшая из сестёр‐возлюбленных продолжает потерянно смотреть в потерявшее цвет лицо младшей, тогда как та настолько шокирована, что даже не замечает боли от слишком сильного сжатия плеч.
  108. — Так. Ладно, больше никакой крови. Давайте знакомиться. Для начала мне надо выбрать вам имена. — Среди заставленного мебелью пространства комнаты отдыха голос Девушки‐в‐наушниках звучит хрипло, глухо, устало. Но по крайней мере выговаривать слова у предводительницы «детей хаоса» получается достаточно чётко. — Старшая будет «Девушка С.», а младшая — «Девочка Ш.». Вполне неплохо, а прежние свои имена забудьте.
  109. Тишина. В затянувшейся после сказанного паузе правит тишина; кажется — даже свет всё так же лежащего на углу мультимедийного центра фонаря стал тише и уже не очерчивает таких резких теней. Всем присутствующим в очерченном стенами комнаты маленьком мире, чтобы успокоиться, требуется тишина. Старательно перевязывает платком раненую дротиком ладонь Девушка‐в‐наушниках — в первую очередь не из‐за уже и так успевшего остановиться кровотечения, но для того, чтобы просто отвлечься. Нежнейшими прикосновениями жмутся между собой юные возлюбленные: пока старшая левой рукой ласково гладит непослушные пучки волос на макушке младшей, та в свою очередь массирует раненые пальцы правой руки сестры, едва ли понимая, что этим только возбуждает под ногтями девушки новую боль.
  110. — Как вы относитесь к щекотке? — наконец подаёт голос Дитя Хаоса. Обращается к замершей в удивлении старшей из пленниц: — Сможешь вытерпеть полчаса‐час такой пытки?
  111. Девушка медлит, но в итоге со вздохом кивает.
  112. — Изощрённая штука — и действительно практически безопасная. Мучительная, но без боли. Для милых влюблённых друг в друга девочек — самое то. Боишься?
  113. Девушка снова кивает — напряжённо, осторожно.
  114. — А твоя невеста?
  115. Опять ненавидящий взгляд — не такой, как в прошлый раз, без смертельной угрозы, да и лицо старшеклассницы не каменеет в безмолвии:
  116. — Только попробуй.
  117. — А вот попробую. Никакой крови, ранений — только щекотка. Жестокая и красивая. Зато потом вы обе свободны. Но щекочу сколько пожелаю — может, пять минут, может, пять часов. Согласны?
  118. Старшая сестра неуверенно смотрит на младшую: девочка сжалась от страха — совсем не такого, как ледяной страх предстоящей боли или заполняющий сознание пустотой — смерти. Этот страх скорее можно назвать обезоруживающим. Девушка неуверенно касается крохотной ручки — та с чувством обхватывает её пальцы. Быстрый взгляд — принятое решение:
  119. — Давай, — хмуро шепчет прекрасная жертва.
  120. Девушка‐в‐наушниках смотрит в её глаза цвета счастливого детства. Продолжает:
  121. — Молодец. Забавно: пять часов щекотки — это ведь куда как похуже игл под ногти. Но, да — тут не боль, тут другое. И я не верю, что вытерпит Ш., да и ты не сможешь.
  122. — Ты что, хочешь, чтобы я её держала? — звучит злобный вопрос.
  123. — Нет. Я хочу, чтобы ты её связала.
  124. Глаза — калёные кинжалы. Пусть и не без усилий, Девушка‐в‐наушниках выдерживает этот взгляд. Движением куда менее точным, чем когда они втроём только пришли сюда, она поднимает туристический фонарь и конусом его света указывает на кабинетную дверь:
  125. — Туда. Сейчас это ваш единственный способ выжить. Пытаться напасть на меня бессмысленно — даже если ты возьмёшь меня в заложники, «дети хаоса» снаружи просто сравняют дом с землёй. Таков наш стиль работы, и такой приказ я специально отдала заранее своему отряду.
  126. Выполненная в строгих формах дверь заперта на ключ. Отдав фонарь С., Девушка‐в‐наушниках использует пару отмычек, вскрывает простой механический замок. Склонившись над замочной скважиной в течение минуты, она ожидает удара со спины, но в итоге этого так и не происходит. Сёстры просто стоят позади взломщицы с телом юной девушки, старшая держит фонарь, а младшая в мучительном волнении жмётся к знакомому телу возлюбленной, совсем не в радужных цветах предвкушая предстоящую пытку.
  127. Когда запирающий механизм издаёт щелчок и поддаётся, мстительная убийца расправляет изящные плечи. Положив перевязанную платком руку на овал медной ручки, вполоборота заговорщицки подмигивает пленницам из‐под очков:
  128. — Святая святых. Столько лет не была тут.
  129. Дверь медленно отворяется, пропуская свет внутрь кабинета. Старомодный сундук у ближайшей стены, книжные полки напротив входа. А ещё рыжего цвета рабочий стол — нечто среднее между современным компьютерным столом и письменным XX века; от первого он взял сложный приспособленный под аппаратуру дизайн, от второго унаследовал общую основательность и массивность — помимо стандартных офисных принадлежностей на нём виден лишь ноутбук.
  130. — Смотрю, перекрасил. Раньше лак на столе совсем чёрным был. И сделал это, судя по всему, давно — думаю, года так двадцать три назад, — мурлычет Девушка‐в‐наушниках.
  131. Вслед за нею пленницы также проходят в кабинетную комнату. Она оказывается совсем небольшой — прямоугольная, в длину от стены до стены она едва достигает шести метров, шириной же кажется ещё в полтора раза короче. Задняя стена свободна от мебели, в рамках на ней развешаны фотографии.
  132. — Вашему отцу не чужда рефлексия! — Девушка‐в‐наушниках проводит пальцами вдоль изображающих семью снимков. — Но тут не все. А ещё посмотрите на себя.
  133. Девушка и девочка — сёстры запечатлены на фото обнажёнными. Изящная и серьёзная старшеклассница и милый, чуть неуклюжий ребёнок с хрупким тельцем и напуганным взглядом.
  134. — У тебя приятная грудь. И вообще ты очень красива — удивительная красота, какой нет названия: вызывающая скорее восторженную любовь, возвышенное обожание, чем грубое желание похоти. Тебя можно было бы объявить воплощением божества, посадить голой на бархатный трон в центре золотого храма и просто молиться, ничего не требуя взамен. Невероятно, как столь отвратительное семейство раз за разом порождает нечто такое прекрасное!
  135. Дитя Хаоса отворачивается от фотографий и внимательно всматривается в лицо старшей из пленниц.
  136. — Но ведь ваш отец не молился… Что ты чувствовала, когда тебя снимали в таком виде?
  137. — Мне было мерзко, — опустив глаза, зло цедит девушка.
  138. — Учитывая, что твоя невеста тут тоже голышом жмётся, мне странно, что за все эти годы ты ещё старого урода не прикончила.
  139. — Если б на самом деле тронул её — убила бы сразу. А так — не хочу рисковать.
  140. — Кажется, в другом мире ты могла бы быть шлюхой, убийцей — но ваша любовь бы никуда не исчезла. Вы обречены быть вместе, — серьёзно шепчет мстительница. — И я не та, кто будет пытаться разлучить вас!
  141. Девушка‐в‐наушниках молчит, затем, преодолев нерешительность, задаёт своей пленнице ещё один вопрос:
  142. — Ты ведь понимаешь, в чём разница между твоим отцом и мной?
  143. — Ты куда опаснее, — пожимает плечами С.
  144. — Я расскажу, — спешно продолжает Дитя Хаоса. — Но вначале — щекотка.
  145. Быстрым шагом она пересекает кабинет и останавливается возле окованного стальными скобами сундука. Конус света из фонаря в окровавленной руке старшеклассницы следует за ней.
  146. — Думаю, что здесь.
  147. И снова возня с замком. Открыв почти полукруглую крышку, она роется в содержимом — какие‐то пакеты, разделённые тряпьём.
  148. — Ага! — наконец восклицает Девушка‐в‐наушниках, торжествующе поднимая над головой свёрток. Разворачивает его, демонстрируя сёстрам аккуратные мотки синих тросов. — Наследие вашего дедушки — в молодости он всерьёз увлекался альпинизмом. Сейчас оно нам очень пригодится. …Ну и пару тряпок тоже прихвачу.
  149. Теперь они возвращаются в комнату отдыха — трое трепещущих, возбуждённых создания. Девушка со звуковой гарнитурой вокруг шеи
RAW Paste Data