Перемирие

Просыпаюсь. Первое, что замечаю, ещё даже не продрав глаза, — нет грохота снаружи. Молчат орудия, нет свиста падающих снарядов, нет грохота разрывов. Блаженство.
Поворачиваю голову. Скудный свет от свечных огарков освещает стол и собравшихся около него пони. По столу разложены вещи, в них копаются, перебрасываются весёлыми фразочками. Замечают, что я проснулся.
— Давай сюда! Посылки приехали, — говорит Алек, его рог пульсирует светло-жёлтым, помогая свечам.
— И их прямо сюда? — спрашиваю я, зеваю, смахивая остатки сна.
Смеются.
— Забыл, что ли? — спрашивает Крэнк. — Сегодня ж Канун.
Я глубокомысленно мычу. До меня доходит: сегодня и впрямь праздник.
— А полоски чего молчат? Ишь, притихли. — Я поднимаюсь, встряхиваюсь и иду к товарищам. Меня уже ждёт-дожидается мой пакет, собранный роднёй.
— А у них тоже какой-то свой праздник, — объясняет Алек, — важный-преважный. Так что они греметь не станут, да и мы не дураки.
— И как так совпало? — Роувер вытаскивает гирлянду, смотрит на неё. Оглядывает наше убежище, прикидывая, куда бы её приспособить, фыркает: — Да уж, негде тут красоту наводить. Всё грязное, тёмное, аж жуть берёт, что запачкается.
—  А давайте окопы украсим? — предлагает Алек.
Мы размышляем над этой идеей. Нам она нравится.
Выбираемся наружу, в траншеи. Морозный воздух щекочет ноздри, вдыхать его после духоты блиндажа — одно удовольствие. Я бросаю взгляд на полосу ничьей земли: она в рытвинах, в шрамах от разорвавшихся снарядов, в чернеющих воронках. Порой в них видны серые и песочные мундиры.  Только начался снег, и полю ещё предстоит окраситься белым. Тишина ласкает уши, не слышно даже стрёкота пулемётов. Я выдыхаю облачко пара.
Мы идём, пригибаясь. Внезапно Алес поднимается во весь рост, орёт что-то на зебринском прямо в окопы противника. Мы замираем: сейчас его срежут! Секунды идут, но Алек жив. Со стороны полосок доносится ответ на исковерканном поническом:
—  И ас…опу! С пр…ом!
Мы улыбаемся друг другу, поднимаемся. Алек машет гирляндами, они искрятся в свете утреннего солнца. Видно слабое движение: нам машут копытами.

                                                                     ***
Где-то отыскали ёлку, потащили её на середину ничьей земли. Вокруг рыскают санитарные команды обеих сторон, спешат убрать тела. Мы отводим глаза от них, занимаемся украшением дерева.
Со стороны полосок идёт зебра. Совсем молодой жеребец, у него чистенький песочный мундирчик и огромные голубые глаза. В них синеет небо. Останавливается, переминается с ноги на ногу.
— Я прийти… — он замолкает. — Adiuvet te Dominus ornamentum amicorum? [Помочь вам с украшением, друзья?]
— Амикорум, амикорум, — бурчу я. Не так уж много осталось в памяти от их языка. — Хочешь, ставь звезду.
Алек знает их язык гораздо лучше, он переводит мои слова. Зебра сияет от радости, забирает звезду и с непостижимой ловкостью надевает её на верхушку дерева. Ух, и проворные всё-таки эти полоски!

                                                              ***
Мы учим Каэлестиса — так зовут зебру — нашей песне Кануна. Его мягкий голос дрожит, когда он повторяет за нами. Тяжело парнишке болтать на поническом. Но мы не отчаиваемся.
Внезапно я замечаю, что с нами нет Роувера. Ищу его глазами и нахожу в сотне метров от нас. Он выменивает сигареты на консервы. Киваю — полезное дело, консервы у полосок намного лучше наших.
Рядом уже поют другие группки. К Каэлестису подходят его товарищи. Они тоже хотят спеть нашу песню. Один из них тащит с собой пару фляжек. Мы встречаем его приветственными возгласами. То, что нужно для уставшего горла!
                                                                ***
Наряженная ёлка разбрасывает праздничный свет вокруг. Я отдыхаю возле неё. В груди бешено колотится сердце, ноги слегка подкашиваются. Дыхание ещё не восстановилось, но я кричу:
— Ну же, Давай! Поднажми, сын осла, давай!
Гол. Мы выходим вперёд по очкам. Я улюлюкаю, даже то, что меня сменили, не мешает мне радоваться.
— Вот мы и утёрли вам нос, слышите! — ору я зебрам. Те смеются, кроют меня своим зебринским матом. Я ничего не понимаю, они ничего не понимают — мы довольны друг другом.
Раздаётся свисток. Перерыв.
                                                                     ***
Вечереет. На небе зажигаются первые звёзды. Мы не отстаём и разжигаем костры. Около них собираются все: и зебры, и пони. Мы сидим в кругу и передаём друг другу фляжки, в которых плещется ром. Нам тепло. Алек что-то втирает Каэлестису, а я наслаждаюсь моментом. Как-то незаметно начинают петь зебры. Они поют свою песню, красивую, у них в голосах появляются глубокие интонации. Мы подпеваем изо всех сил. Порой полоски не выдерживают, прыскают в копыто. Небось несём мы сущую дребедень. Эх,  вот бы этот костёр жил вечно…
                                                                     ***
Неделю спустя на этом участке фронта было предпринято массированное наступление эквестрийцев. Оно захлебнулось кровью.