Память о некоторых происшествиях будет храниться всегда. Они чудесны в своей трагичности, красивы в своей печали. Я был свидетелем подобного, до сих пор не могу забыть одно своеобразное интервью, что я давал маленьким, но внимательным слушателям. Так слушайте.
Хмурым мартовским утром, когда я ещё не ушёл на покой и был крупным практикующим психологом, мне поступила просьба навестить одну больницу родного города чтобы дать совет тамошнему врачу, а, может быть, и помочь напрямую. Причём просьба была очень настойчивая, меня, фактически, звали немедленно прибыть на место. Зная, что человека с моей занятостью не стали бы так резко дёргать без повода, я поспешил одеться и приехать по месту вызова.
Больинца была старая, обшарпанная; во многих местах облетела краска,  однако окна были чистые, полностью прозрачные, можно было видеть узор на занавесках во всех деталях. Когда мы подходили к нужному корпусу, у меня ёкнуло сердце: по головам выглядывавших в окна людей я понял, что мы идём в онкологию. Причём в детскую. Но как мог я, психолог, помочь в таком отделении?..
Это и был первый вопрос, что я задал главному врачу, радушно и с обеспокоенным нетерпением встретившему меня в дверях своего кабинета. Лицо его скривилось как будто бы от боли и он начал свой рассказ:
—Понимаете, это — отделение для неизлечимо больных детей. Все, кто тут есть, умрут. И никто не знал, что такое смерть на самом деле. Мы прекрасно справлялись, отсеивали ненужную информацию, они верили, что это всего-лишь навсего переход в другой мир, который лучше, в котором не нужна оболочка, которая чувствует столько боли — так мы объясняли, почему остаются тела. Они верили в это, не задавали вопросов, почему же другие живут дольше, а если и задавали, то мы находили простой ответ, который их удовлетворял. Так было поколениями, многие люди с доброй душой заботились о том, чтобы эти дети были хотя бы немного счастливы в своей короткой жизни, и вот неделю назад всё закончилось.
—Что-то пошло не так, что я должен исправить? — я стал догадываться о цели своего пребывания здесь.
—Да! — со слезами на глазах воскликнул врач, мгновенно взяв себя в руки. — Какая-то сволочь, да что какая-то, этот человек уже уволен с позором, решила "дать деткам почитать о возможном чуде выздоровления". Обнадёжить решил этот урод! Извините, но я не могу сдерживать себя, когда вспоминаю его поступок.
—Я прекрасно понимаю. Продолжайте.
—Спасибо. Там они почерпнули новые знания о смерти, и сейчас они просто в панике! Большинство отрешённо сидит у окон, повинуясь ;нашим просьбам поесть, лечь спать и прочим. Некоторая часть ругается, бранит нас, хулит весь мир за такую судьбу. Вы не представляете, это просто ужасно. И мы не придумали ничего лучше, кроме как вызвать вас, представив человеком, что был по ту сторону, связующим, посланником, почтальоном между миров, в конце концов. Вы должны дать им счастье, понимаете?! Им и так остаётся жить мало, так зачем мучить их души таким ужасным пониманием, которое может перенести не каждый взрослый?
Я был просто ошеломлён тем, как относится к своим пациентам этот добрейший человек. Казалось, он готов был взять на себя все их страдания, и если телесные он не мог, то вот душевные муки он облегчал, принимал в себя и переживал за них. Ему было тяжело, но он не мог представить себе другого поведения в подобной ситуации. Он любил их настолько сильно, насколько возможно любить тех, кого практически не знаешь. Не исчез его образ из моей памяти за долгие годы и не исчезнет. Таких людей на свете не так много и я счастлив, что пообщался с ним. Но давайте же пойдём дальше.
Пойдём по коридору, по которому провёл меня врач после моего несколько смущённого согласия. Посадив меня в центре игровой комнаты, он попросил меня ждать. Я выполнил его просьбу, и в течении десяти минут я мог лицезреть, как комнату наполняли дети всех возрастов и обоих полов. Но общее было одно — невероятная обречённость в их больших детских глазах. Столько боли и тоски они принесли вместе с собой! Моей миссией было изгнать это всё из их душ.
Последним вошёл врач и подбодрил маленьких людей:
—Не бойтесь, он не сердится на ваше неверие, наоборот, он будет рад развеять ваши сомнения. Смелее, смелее!
;Наконец, один паренёк лет восьми, покраснел и выпалил на одном дыхании:
—А правда, что вы связной и в чём заключается связь?
—Да, это правда, — я решил не форсировать события и отвечать строго на вопросы, сохраняя спокойствие. Последнее давалось мне с большим трудом, признаться. — Небу, как мы называем свой дом, иногда очень важно связываться с теми, кто живёт на земле. Например, души хотят обнадёжить своих живущих тут родственников — мы должны дать им знако. Но это не самое главное. Понимаете, дети, есть такие люди, что хотят побыстрее туда попасть. Мы должны предостерегать их от приближения своей кончины.
;Одиноко стоявший в углу парень лет одиннадцати, с, как мне показалось, очень развитым умом, тут же поймал меня на этих словах и со злобой воскликнул:
—Да даже если это так, и вы правда оттуда, то почему не хотите вы взять всех желающих к себе? Почему мы должны всё это терпеть?
—Я ждал этого вопроса, — да не ждал я его, я его боялся, но нельзя мне было это показывать! Пришлось сочинять — Всё просто. Душа, она как яблоко. Она должна созреть, прежде чем сможет вырваться из тела. Если сорвать незрелое яблоко, то оно будет ещё кислым и никому не понадобится, а душа не вырвется из тела. Конечно, вы не будете ощущать боли, но погрузитесь в пустоту, без всех ощущений, без радости и без грусти. Не будет ничего!
Как же хорошо, что их детский разум не знал, что такое убийство! Моя аналогия была крайне слаба, я знал это, но она смогла поколебать их неверие. Следующей спросила девочка, сидевшая в первых рядах:
—А если я хочу остаться здесь? Мне не хочется ничего непонятного! Пусть уйдёт болезнь!
—Увы, не всё делается по желанию. Но вам там понравится. Ведь вы же не злитесь, когда вас переводят из одной палаты в другую? Вот видите! А это будет всё равно что перевод из наглухо замурованного подвала в комнату с роскошным окном!
Внимали они мне с большим интересом, даже самые застенчивые и обозлившиеся подошли ко мне. Мне задали ещё пару вопросов про внешний вид моего мира, который я уже действительно стал считать своим, и по мере моих ответов они смелели. Начали перешёптываться, присматриваться ко мне уже в открытую. А я сидел и был поражён той невероятной атмосферой жизни, что витала вокруг. Да в этой тесной комнате с практически полсотней смертельно больных детей было больше жизни, больше тяги к деятельности, чем во всех крупных здоровых компаниях со счастливыми людьми! Каждый, кто мечтает о самоубийстве, должен побывать в этой комнате, чтобы понять, что такое жизнь. Игривость их движений, смешки; смущённые, любопытные, гордо неверящие, полные надежд взгляды. И чудовищное понимание, что им всем суждено умереть очень скоро. Как я возненавидел эту старуху с косой в те минуты!
Ответы на их вопросы заняли более часа. К концу я уже слышал взволнованные шаги в коридоре — это врач переживал за успех предприятия, за которое он в душе нёс ответственность... Ребята поверили! Я не знаю, что он сказал им перед встречей, но моих слов, пусть и психологически грамотно сказанных хватило, чтобы убедить их. Дети обступили меня, спрашивали о душах своих мёртвых товарищей, а я гладил их по головам и рассказывал, где я их видел и чем они занимались. Они перестали бояться, всё, по-видимому вернулось на круги своя, тяжёлый страх более не омрачал и не туманил их взор.
Но тут, когда я уже хотел вежливо уйти, вдруг один из них упал. Мальчик лет восьми, он выглядел хуже всех, можно было видеть череп — так иссушила его болезнь. В два шага оказавшись рядом с ним, я взял его руку и не ощутил пульса. Выдавив из себя улыбку я подошёл к окну, пробормотав что-то о словах напутствия, открыл его, высунулся, чтобы не было видно моего лица с еле сдерживаемыми слезами, и призвал детей попрощаться с ним.
—Прощай! Счастливого пути! — слышалось сзади, а я скрежетал зубами, чтобы сохранить выдержку.
Но тут произошло нечто невероятное. Солнце закрыла туча и пошёл снег! Я могу сказать эти два простых слова — "пошёл снег", — но я не могу передать того ощущения, что возникло, когда он пошёл. Мы со всеми детьми как будто слились в одно молчаливое задумчивое целое, мы созерцали медленно падающие снежинки и каждый думал о том, как красиво попрощался с нами этот измождённый мальчик. Тихо мы стояли, переживая эти незабываемые мгновения, мы будто осязали свои души, которые тянулись к этому снегу как к родному. Наконец, один пролепетал:
—А это хорошо, так уметь выражать свои мысли — снегом.
Действительно, это было невероятно хорошо. Я никогда так остро не ощущал, что я живу, что во мне есть энергия, которая не исчезнет бесследно даже после смерти. Я и сейчас вспоминаю это ощущение, переживая его жалкую тень, и боюсь пытаться передать его, настолько оно всеобъемлюще. Каждый из нас впустил в себя весь мир, во всей его полноте, что знал, от дорог до людей, от каждого цветка на поляне до облаков. Это было поистине чудо, которое так не хотелось прерывать. Мы стояли так пять минут, пока не перестал идти снег. После этого я закрыл окно, попрощался со своими маленькими друзьями, пообещал передать привет их ныне мёртвым товарищам и удалился.
На все распроссы врача я смог ответить лишь односложно-утвердительно. Он всё понял, мы прошли в кабинет, там я дал волю эмоциям и заплакал.