Смачный пинок в район икры ввергнул меня из сладкого забвения в пучину страданий.
Пульсирующая боль нахлынула как цунами, болела каждая клеточка тела, казалось только холод не давал рассыпаться на миллионы фрагментов, каждый из которых сама эта боль.
И волна обрушилась, словно два молота синхронно ударили в виски, породив киловольтный заряд выжигающий остатки разума.
И пришло осознание реальности, породив отчаянье возведенное в абсолют и неизмеримую тоску по той пустоте которой так недавно был я.
Неодолимая сила стягивающая саван из мокрой простыни с моего голого дрожащего кровоточащего тельца не дала снова забыться. Глухо упав на кафель,и сьежившись как эмбрион отмороженными пальцами потянул веко заплывшего глаза. Белый искусственный свет резанул глаза. Мужиковатая бабища в халате судя по кривой усмешке была рада моему пробуждению. Судя по нечетким изменениям ее жирного рыла она что-то говорила. Не удивившись отсутствию слуха, и прижавший щекой к холодной плитке, мой взгляд уперся в днище деревянного щита, лежащего поверх металлической сетки кровати.
Описать увиденное невообразимо сложно. Может сознание просто не могло воспринять изображение, либо оно было не материально и являлось плодом больного разума. Это не было картиной, татуировкой или гравировкой. Все далее следующее скорее компиляция воображения, пережитых ощущений и логических заключений.
Лист фанеры переживший не один десяток наркоманов и алкоголиков посетивших районный вытрезвитель, что исправно испражнялись и заливали его желудочными соками, а порой и кровью, местами приобрел совершенно фантастические оттенки. А натертая бьющимися в припадках и ломках телами сердцевина, хаотично образовывало нечто напоминающее чрево изрыгающие грязное человеческое естество. Именно там и был выцарапано человекоподобное существо с пропорциями ребенка. Возможно изначально чье-то сознание выплеснуло на него изображение младенца задушенного пуповиной, что несомненно было стерто заботливыми служащими сего заведения, а по оставшимся контурам другой, не менее больной разум дорисовал распятого. Размытые контуры, без каких-либо четких граней, испещрённые мелкими зарубками и царапинами на без того изведенной поверхности в какофонии немыслимых оттенков и светотени сетки кровати, проникли в такие глубокие закоулки моего беззащитного, в силу момента, подсознания и так глубоко пустили там корни, что моя сознательная часть свернулась в комок и месяцы не желала возвращаться к действительности.
После продолжительного лечения и нескольких курсов реабилитаций, я вполне рядовой член социума, не считая того что рисовать мне, во избежание рецидивов, настрого запрещено.